Метаморфий

— Кто вообще придумал ебучие белые прослойки в вафлях? Сатана? Наверняка и он их не жрет, — возмущенно бубнит Арсений, вертя вафелину в руках. Он аккуратно разламывает ее вдоль, осыпая себя крошками и матами — хотелось бы, правда, не крошек на матах, а прям батона, — и недовольно смотрит на кисловатую половину. Пристроить некуда: на низком столике липкие грязные пятна, смятые салфетки, к которым Арсений отказывается прикасаться по пуританским соображениям, ополовиненные пивные бутылки, вкупе составляющие вполне себе срачный натюрморт. — Ты такой капризный ублюдок, Арс, — вздыхает Сережа. — Давай сюда. Арсений с удовольствием сгружает в протянутую ладонь невкусную ложку дегтя, оставляя себе медовую ложку и бочку нытья, облизывает палец и собирает крошки с футболки. Возможно, после половины гранатового сидра его брезгливость улетучивается алкогольными парами. У Антона брови взлетают под челку; Арсений пялится на него бездумно, всосав большой палец с отвратительно-громким чмокающим звуком. В полумраке комнаты Арс с минусовым зрением едва различает выражение его лица, но воображение возбужденно рисует, как Антон переводит взгляд на его рот, сглатывает, подаваясь вперед, и его ладони скользят по его бедрам, якобы смахивая крошки. — По-моему, он просто не услышал достаточно комплиментов по поводу причесона, — замечает Дима и пихает его коленкой. — Че завис? — Готов слушать комплименты, — Арсений разваливается в кресле, пропуская челку между пальцев, и отчаянно не думает, что трогает чистые уложенные волосы. После получасовых попыток уложить волосы вместе с пареньками с хитровыебаных туториалов, которые нечестно делают лучше него, его выпендреж кажется надругательством над дневным старающимся Арсением. Вафля в другой руке ощущается слишком липкой и надоевшей, чтобы ее есть, а Сережа хотя и достаточно травмирован первой половиной, вторую не заслуживает. — Отдам приз за лучший комплимент, — осеняет его, и он поднимает замусоленную вафлю выше. — Невиданная щедрость, А-арсений, — тянет Антон и хрюкает от смеха: — Эти вафли вообще Дима принес. — А ты думал, станет Арсений отдавать что-то свое бесплатно, — фыркает Дима. Арсений прикусывает слова про девственность. — Я отдам вкусную половинку, — обиженно говорит он. — Вы только гляньте на его лицо, — заливается Антон. — Он ж реально обиделся! Арсений молчит, раздумывая, не слизнуть ли верхний шоколадный слой — но тогда комплиментов он вряд ли дождется. — Арсений справедливый, — вдруг говорит Дима, и они с удивлением замолкают, взирая на него. — И отдаст мне вафлю в качестве компенсации. Арсений протестующе мычит, и, как ни странно, слова Димы работают спусковым крючком для вала чужой фантазии. — Настолько красивый, что павлины жалко поджимают хвосты, — соглашается Сережа. — А с этой стрижкой его б на конкурс… — Собак? — ржет Сережа. — Антоха у нас ж грумер, оказывается. — Гример. — Поз важно поднимает палец. — Арсений же будущее светило кинематографа. Арсений уже открывает рот, чтобы возмутиться, когда Антон его опережает: — С чего вы все взяли, что он красивый, — хохочет он, закрывая лицо руками, — это стереотипы. Арсений на чужой шкуре знает все о том, каково быть страшной подругой. Он на внешность внимания особо не обращал — все люди красивые, и с ямочкой только с одной стороны, и с аристократичными горбинками, и с пухлыми щеками, и с мутно-серыми глазами, и тонкими волосами, и с диастемами. И парни тоже на его внешность порой внимания не обращали. Они ходили в клуб с Наташей несколько раз: с длинноволосой, тонкой, красавицей Наташей, на которую все парни оглядывались. Арсений взмахивал волосами как она, танцевал, пытаясь не обращать внимания на очередного парня, склоняющегося к ее ушку. Делал вид, что все превосходно и ему неинтересно. — Что он тебе сказал? — спрашивал Арсений, когда она обнимала его за шею, отвлекаясь от незнакомца. — Что я охуенно танцую, — отмахивалась она и отходила, не отпуская его ладони, чтобы притянуть его в объятия снова. С Арсением знакомились только потому, что он стоял рядом. Разговаривали с ней, смеялись, пока он, раздраженный, зарывался в телефон, смотря цены на такси. — А я фотограф, — сказал однажды парень, красивый и с сигаретой. Арсений поднял на него глаза, ощущая только ненависть ко всему мужскому полу. Завидовал ли он Наташе? Да. Но он мог изменить внешность и окунуться в его внимание так же запросто как и она, а вот та девушка, чью внешность он позаимствовал на сегодня, вряд ли — и Арсению было за нее горько и обидно. — А я немножко модель, — улыбнулась Наташа. Арсений разглядывал мусорные баки: телефон садился. — Приходи завтра на съемку, — фотограф улыбался, не отрывая от нее взгляда. — Скину адрес в директ. — Я с подругой. — Наташа прижалась к нему боком, делясь теплом своего маленького тельца. Была зима, а они выскочили в тонких майках, глупые и пьяные. Не такие пьяные, правда, как хотелось бы, потому что эту сцену Арсений запомнил от и до. И прогорклую горечь на языке, и сухость во рту, и поплывший свой мейк, и беспредельную красоту Наташи, и ее слова, и его слова — лицо фотографа только стерлось из памяти без надобности. — Без, — отрезал фотограф. Арсений вздрогнул, утыкаясь в телефон и притворяясь, что лишился слуха. — Без нее я не пойду, — хмыкнула Наташа, сжимая его ладонь крепче. — Тогда не приходи, — пожал он плечами, затягиваясь. Что делают страшные подружки, когда красивые подружки разговаривают с клеящимися к ним парнями? Если их двое, то второй иногда пытается завести разговор с Арсением, но натыкается на раздосадованную стену игнора: он бы и рад пойти навстречу на встречу, но убитая часами ранее в клубе самооценка не позволяет. Иногда они оба разговаривают с Наташей, не обращая на него никакого внимания — «почему ты такая грустная?» достается ему в конце. Арсению достаются и рассказы Наташи, кто из них ей потом писал. Иногда на просьбу о продолжении знакомства Наташа отзывается словами, что ее парень будет против. Парни кивали и отходили, не спрашивая, будет ли против парень Кати, Лены и Марины, или кем еще представился Арсений. Арсению не хочется думать, что и Антон точно такой же, как и остальные, но тому действительно было по хуй — достаточно было смотреть на него дольше фазы тупняка и вот он уже решает подкатить. Про то, что ему много не надо, Антон Арсению сам рассказал. Теперь Арсению в полной мере удается почувствовать себя страшной подружкой в своей шкуре. Раньше, с косой, он был сознательно некрасивым будто, давая себе шанс превратиться в лебедя, но похоже так и остался глупым наивным гусенком. Антон смотрит на него исподлобья, а потом тянется и легонько толкает его ступней. — Ну че ты скуксился? Арсений фыркает, кусает вафлю и откладывает на стол. «Арс, занят?» Арсений поднимает глаза на ребят. Антон проигрывает в гонки, обвиняя во всем западающие кнопки джойстика, Дима над ним ржет; Сережа с кем-то активно переписывается и скоро наверняка к этому кому-то смотается, и Арсению скучновато, даже несмотря на то, что увлеченный Антон даже со спины лучшее зрелище. Из графика непалевной влюбленности Арсений на сегодня — а может, и на весь месяц, — точно выбился, поэтому на Антона смотреть больше нельзя, а на других скучно, а на фифу невыносимо. «Нет ))», — отвечает он Паше и выходит из диалога, чтобы не выглядело так, что он ждет ответа. Сообщение Паша читает сразу, потому что ему, видимо, не до таких мозговых заморочных приколов. «Мы тут движ один замутить решили. Людей сводить типа как купидоны)). Ну и заработать слегка, конечно. Поучаствуешь?» Арсений хмурит брови, не догоняя. «??» «Для тебя бесплатно» «Что за привилегии?» — пишет Арсений и, спохватываясь, добавляет пару скобок. «Да просто девочек много, а мужиков не хватает» «А что мне за это будет?» «Охуеть ты корыстный» — Отправляет Паша вместе с фейспалмом. — «Девушку тебе найдем. Или парня». Арсений кусает губу. С чего Паша взял, что ему это надо? Он вообще его один раз видел — ситуация настолько плачевная, что он пишет всем подряд? «С чего ты взял, что у меня никого нет?» — Арс, — окликает его Сережа. — С кем переписываешься? — Да так, с другом, — отмахивается Арсений и по привычке поднимает взгляд на Антона. Тот сидит к ним вполоборота, давая облизнуть взглядом округлое ухо и прикушенную губу, и ему кажется, что тот прислушивается. «Арсений, не тупи» — вздыхает сообщением Паша, и Арсений непонимающе пялится в экран. — И че друг пишет? — Ну чего он докопался? Сережа, будто чувствуя, тут же поясняет: — Я просто уезжать собираюсь, могу подвезти, если хочешь. Паша пересылает свое первое сообщение и его ответ. «Я не думал, что ты в этом смысле!» — возмущенно отвечает Арсений. «Будто твой ответ бы поменялся» — пишет Паша. — «Детали напишу потом» Сука какой, вздыхает Арсений. — Да так, — уклончиво отвечает Арсений и косится на Антона: — Хочет мне кого-нибудь найти. Антон пропускает гол, но как-то равнодушно. Дима называет Антона ебиком и начинает мусолить его тактику, которой, как подозревает Арсений, нет. — А знаешь что, — он встает, хлопая себя по бедрам, — подвези. — Уходите уже? — Дима отвлекается от угрюмого Антона. — А куда подвезти? — В машине скажу. — Ну хочется Арсению быть загадочным, его право. Не говорить же, что он едет скучать домой.

***

— Э-Э-О-О! — вопит Арсений, потому что в больничном коридоре никого, и он любит отсылки. — Арсен, ты дурак? — Антон прикрывает за собой дверь кабинета плотнее. — Я квин! — Арсений улыбается и встает. — Все нормально? — Чист, здоров, со всеми вежлив. — Антон шумно смеется своим бэкграундом, и никто в этой больнице не смеет осуждать за Нойза, даже двух длинных заноз. — Там не так поется, — ворчит Арсений. — Выдыхай, Арс, — Антон закидывает руку ему на плечо, и у него внутри все обмякает, растопленным воском запечатывая медовую соту их личного мгновения в ячейку маленькой сотни: у них было их не так много, но Арсений, как бережная пчелка, складирует их все. — Куда ты сейчас? Антон останавливается на ступеньках, щелкает зажигалкой. Февральский воздух кусает щеки, Арсений кусает его в ответ, подставляет мягкий язык колким снежинкам и косит глаза к носу, чтобы словить самые пушистые. — У меня окно сейчас, — пожимает плечами Антон, — можем завалиться ко мне, погонять в плойку. Как бы это ни было заманчиво, Арсений качает головой: графу — его маленький график. — Я тебя научу, — добавляет Антон. Арсений спрыгивает на пару ступенек вниз, чуть не поскальзываясь на заледеневшем островке, оглядывается, стараясь впитать всего Антона в один короткий взгляд: и сгорбленные плечи, и покрасневшие без перчаток пальцы, и узкую острую складку на лбу, которую ему можно огладить только мысленно, и сухую корочку бледных губ, и он опять смотрит слишком долго. Он сует руки в карманы, нащупывая что-то большое и пушистое, вытаскивает большие белые варежки: — Держи, окоченел же. — Это девчачьи? — с подозрением спрашивает Антон. — Наташины. — Арсений продолжает протягивать ему варежки, но Антон качает головой, затягиваясь сильнее. — Не, провоняют табаком же. — Он трет пальцы друг о друга, стараясь согреть, и Арсу почти физически больно смотреть на его тонкие зябкие пальцы. — А они красивые слишком. — Антох, не глупи, — он заламывает просительно брови и поднимается обратно, — надень. — А ты? Арсений прячет замерзшие ладони в карманы, радостно наблюдая, как Антон выбрасывает бычок в мусорку и натягивает рукавицы. Они ему малы, тонкие запястья беззащитно подставляются морозу, но Антон в огромном черном пуховике и в его беленьких варежках настолько умилительно смотрится, что он изо всех сил вспоминает хоть что-нибудь противное, лишь бы не улыбаться как придурок, но в голову ничего не идет, вот он стоит и улыбается как полный придурок. Антон почему-то молчит тоже, а потом дергает головой, фыркает и растирает красные щеки. — Точно не хочешь в гости? — грустно спрашивает он. Арс выторговывает у совести взгляд из-под ресниц на Антона и качает головой: «гости», надо же. — Не, пойду уже. — Ну, иди, — Антон притягивает его в короткие объятия; Арсений, стоя на пару ступенек выше, поднимается на цыпочки, чтобы было удобнее, похлопывает Антона по спине: самый что ни на есть дружеский жест всех братанов. Арсений ловит руки Антона своими, увидев, что тот начал стаскивать варежки. — Шаст, стой. — Арсений сжимает его руки своими, не давая стянуть окончательно. — Оставь себе, потом вернешь. — А как же ты? — неуверенно спрашивает Антон, теребя короткие завязочки. Арсений показательно сует руки в карманы. — Тебе потом с клиентами работать, нехорошо, если твои руки будут похожи на ободранных замерзших… — Арсений обрывает сам себя, замечая, как вытягивается лицо Антона. — Неважно. Увидимся? — Арс, ты?! — кричит Наташа с кухни, стоит ему войти. — Бутеры будешь? — Какие? — Желудок урчит, намекая, что по сути по хуй какие. — Твои любимые! — С колбаской? — робко спрашивает Антон, шебурша пуховиком сзади. Арсений вздыхает неслышно: окно у Антона, его нежелание смотреть в него в одиночестве и неумение Арсения сопротивляться — и вот они здесь. — Нет, с помидором. — И с сыром? — Антон шумно сглатывает, пытаясь одновременно и расстегнуть пуховик, и снять ботинки с шапкой, и, конечно, тратит на все в два раза больше времени. — Арс, кто там? — Наташа выходит в коридор и машет Антону: — Привет, почтальон Печкин. — Привет, Натах! — Антон проносится мимо него ради секундных объятий с Наташей, а потом его голос становится трудно разобрать из-за шума воды: — Так че там по бутерам? — Сейчас и тебе сделаю. Наташа даже с заколотой челкой выглядит прекрасно — Арсению удивительно, что на нее Антон всегда смотрит с равнодушным приятельским интересом: когда с удовольствием ввязываешься в забавные ненавязчивые смол-толки, но в целом без толку. Может, потому что Наташа его сестра, а родственники друзей неприкосновенны — Антон не позволял себе отвратительного «я твою мамку ебал» даже в моменты жесточайших факапов в фифе. — Самые вкусные, — Арсений поднимает бутерброд на уровень глаз, любовно разглядывая мягкое масло, обволакивающее белые хлебные поры: — Батон, сливочное масло, помидор, соль, ничего лишнего. «Кроме соли, масла и батона» — от Наташи он предпочитает пропустить мимо ушей. — Серьезно? Антон скептически смотрит, как он с удовольствием вгрызается в мягкий хлеб и ловит помидорные семечки языком; сок течет у него по запястьям. Может, он сейчас и выглядит отвратительно с заляпанным соком и маслом лицом, но грех отказываться от самой вкусной еды на свете, а воспользоваться салфетками можно в любой момент. — Когда ты подстрижешься нормально? Арсений недовольно мычит: несмотря на то, что некоторые пряди торчали не пойми как, — Арсений и не смотрит особо, — это все-таки было творчество Антона, а расставаться даже со старательно выстриженными неровными лохмами ему было жаль. Сам себе напоминал бабулю, любовно хранящую каждый нелепый рисунок внука — в конце концов, волосы можно было уложить. Наташа фыркает и треплет его по голове; он мотает в попытках уйти от ее ладони, потому что его рот занят лучшим лакомством в мире, и тараканы в его голове собрались не для того, чтобы шутить сейчас о членах. Антон чешет затылок и пододвигает свой помидорный бутерброд к Арсению. — Чет я не уверен. — Как говорится, не суйся в воду, не зная бутерброду, — хихикает Арсений с набитым ртом. Антон смеется, а потом смотрит на застрявшую на кухне Наташу. — А ты тоже такое любишь? — Мне больше с черри нравится, — она пожимает плечами и зарывается в холодильник. — Черри, черри лэди, — мурлыкает Арсений, прикончив первый бутерброд и начиная облизывать сливочные перепонки между пальцев. Наташа демонстрирует выуженную колбасу и вопросительно смотрит на Антона. — Ща покажу, как делают бутеры пацаны с Вест-Сайда, — Антон, хрустнув коленями, поднимается и кивает Наташе на нагретый задницей стул: — Садись, сейчас будет мастер-класс. Они вздыхают одновременно, наблюдая, как Антон водружает сковороду на плиту.

***

— Быстрее, — выдыхает Антон. Арсений крепче ухватывается за его бедра, тянет к себе, трясет головой, отбрасывая налипшие волосы с лица. Мокрый от слюны и смазки темно-розовый член покачивается перед его лицом, блестя латексом, и он ловит его губами. Ему хочется аккуратно цапнуть резинку зубами и стянуть, а потом взять в рот без этих приблуд, но Антон стал осмотрительнее и ответственнее. В самых смелых своих мечтах Арс не скрывается в чужой коже за чужими улыбками, а касается, чувствует Антона всем собой без преград между ними. Каждый раз он клянется себе, что это последний, и вот он снова перед Антоном на коленях, с защитой в кармане, которую не натянешь на сердце — Антон, кстати, с этим превосходно справляется, наверное, потому, что любит членом. — Ну же… Он ухмыляется, замедляясь практически до нуля, елозит задницей на пятках — внутри все сводит судорогой от желания ощутить член внутри; Арсений царапает ногтями по низу своего живота, облизывает мизинец и толкается им в пупок, имитируя фрикции, и едва дышит от того, как хорошо, но невыносимо мало это ощущается. Поднимает глаза, едва прикасаясь языком к головке; Арсений трезв, и ему хочется растянуть все как можно дольше, или, по крайней мере, пока между его бедер не начнет хлюпать. Лицо Антона молящее, красное и мокрое от пота, но его побелевшие скользкие пальцы крепко держатся за косяк двери, к которой Арсений его прижимает. Арс воображает, что Антон мог бы стиснуть его волосы на затылке и насадить на член до хрипа, Арсений бы ему не мешал, послушно расслабляя челюсть и передавая управление как джойстик. Арсению нравилось бороться, но еще больше нравилось, когда выигрывал не он. К сожалению, в их с Антоном гееросексуальных отношениях выигрывает неон: знакомятся они все так же в клубах под цветными лучами, толком не видя лиц. Арсению видеть и не нужно — он выучил Антона назубок. Под зубком Антон ойкает, и, спохватившись, Арс тут же зализывает свою вину, с радостью слушая, как возобновляются глухие стоны сквозь сомкнутые губы. Пальцами втискивается под тугой ремень джинсов, осознавая, что надо было расстегнуть пуговицу, но некогда, потрогать, потереть нужно невыносимо. Кромкой ногтей шкрябает по жестким коротким волоскам, раздвигает губы — и чтобы принять член глубже, и чтобы толкнуться кончиком пальца в скользкое и мокрое нутро, и хнычет от неудобства. Перед глазами уже плывет от возбуждения, а тело напрягается от желания, сжимаясь вокруг пальца и прося большего. — Трахнешь меня? — шепчет Арсений, прижимаясь губами к горячей головке. — Прошу, пожалуйста. Антон тормозит, смотря на него бессмысленно: как баран на новые ворота, двери которых Арсений перед ним с готовностью открывает — тарань, пожалуйста. Если этот пьяный чудак вместо тарана предпочтет таранку и еще по одной, Арсений в следующий раз откусит ему член — эту мысль он старается продемонстрировать всем своим телом, отчаянно трепыхающееся в попытках стянуть узкие джинсы. Он справляется до середины бедер, плюет на это дело и растирает слюну по клитору, снова проскальзывая пальцами почти до ребристых стеночек, но Антон перехватывает его ладонь, вытаскивает и разворачивает лицом к стене. — Не буду трогать, руки грязные. — Он извиняющееся гладит его по спине и сжимает ягодицу, оттягивая в сторону. Большим пальцем, впрочем, касается дырки — не той, которая истекает от «пожалуйста-пожалуйста-вставь», — трет с легким нажимом. У Арсения сводит ноги, еще чуть-чуть и он кончит только от этого. Из груди вырывается вопросительное бульканье. Он ведет тазом, пытаясь заставить соскользнуть влажные пальцы чуть ниже. — Хули ты творишь… Антон оставшимися четырьмя пальцами гладит его мокрую промежность, похлопывает, большим пальцем придерживая и вдавливая между ягодиц. Сердце заходится бешеным стуком: он ощущает себя полностью в его больших руках, и понимание временности этого вырывается из него задушенным гордостью хныканьем. Выгибает спину, не знает уже, как молить его еще, и, наконец, Антон делает первый толчок. Его высокий стон разливается по стенкам крохотной туалетной кабинки, и Арс брезгует позволять Антону зажимать ему рот ладонью, поэтому в качестве извинения чмокает в середину ладони и утыкается в нее разгоряченным лбом. Антон зарывается в его волосы пальцами, скребет кожу, расслабляя и давая привыкнуть к тому, что он протискивается все глубже, пока не входит до конца. — Готова? — Мы что, блядь, в «Ралли»? — бурчит Арс. — Кому врали? — с запозданием переспрашивает Антон, медленно раскачиваясь. Арсению сложно сосредоточиться, он легонько щипает клитор и все-таки находит в себе силы выдохнуть: — Ну ты и дурак. Антон равнодушно хмыкает, едва ли вникая, и толкается так сильно, что шлепает яйцами по его бедрам. Вот так хорошо, он мог бы так провести вечность — трахаясь с Антоном. Единственное, в чем он обделен — в Антоновых поцелуях. Он поворачивает голову, тычась губами вслепую куда-то Антону в щеку, но тот отодвигается от него, равнодушный и недосягаемый. Арсений не настаивает, отворачиваясь обратно к стене, утыкается лбом и еле слышно вздыхает.