Метаморфий

— Арсений?! Арс, Арсений! — Арсений оборачивается, с испугом глядя, как Пизанская башня, немного клонясь в сторону, тем не менее резво курсирует к нему через толпу. — Привет. — Арсений в тысячный раз надеется на беспрецедентную невнимательность Антона и темноту клуба. Узкие девчачьи джинсы он переклассифицирует в унисекс, а в рюкзаке всегда на всякий случай — например, сегодняшний, — валяется запасная футболка. Антон сыто улыбается и зачесывает влажную челку пальцами; на мокрых щеках темный густой румянец и всем своим видом он дает понять, что ему алмазно на все поебать (особенно на джинсы Арсения). Он чешет одной ногой другую, покачиваясь. — Где успел надраться? — хрипло смеется Антон, поддерживая его за локоть. Арсений артистично икает и пожимает плечами, не спеша отнимать руку у горячей ладони. У него мягкие после оргазма колени, и хочется присесть, и пока что он не думает, что снова облажался. — Ты давно здесь? Почему мне не сказал? Почему я тебя не видел? Ну ты и пиздун, Арсений, я же тебя зову постоянно! Арсений снова жмет плечами, но Антону и не нужны оправдания и объяснения — он уже тащит его к барной стойке и берет два пива. — Я угощаю, — отмахивается Антон на его возражения. Арсений прижимает открытую ледяную бутылку к разгоряченному лбу и облегченно стонет, ощущая, как по лицу текут нагревающиеся капли конденсата. Толпа колышется вокруг них, задевает его, и пиво с шипением льется вслед за конденсатом. — Бля, Арс! — вопит Антон, размахивая руками, и оборачивается в поисках салфеток. Арс прикидывает, смог бы Антон вытирать его руками, если бы в нем было на пару промилле больше. — Пойдем на улицу, дурачина. Он кутается в куртку Антона, потому что вредный гардеробщик выдает им одну на двоих, а Антон заявляет, что согреется сигаретой. — Как ты вообще здесь оказался? — спрашивает Антон, разглядывая потускневшие замерзшие рисунки на стене переулка. Под ледяной коркой волчья стая кусает чьи-то алые пятки — стыд острой жадной до его страданий пастью начинает его догонять. Арс переводит взгляд на стайки парней и девушек — некоторые уже кажутся ему знакомыми. Он залипает взглядом на тонком длинном носе и уложенной высокой челке. Челка смотрит на него в ответ и неожиданно подмигивает. — Оп, Арсюх! Подстригся? Арсений вдумчиво пялится на него, пытаясь срастить черно-белую Пашину аватарку с силуэтом скулы и улыбающегося ему парня. — Пиздец от вас пивом несет, — кривится Паша и протягивает руку опешившему Антону: — Паша. — Антон, — на автомате откликается он. — А ты спец по запахам, да? — бурчит Арс и получает свойский хлопок по плечу. Паша разглядывает Антона, покачиваясь с носка на пятку, выуживает сигарету, жестом просит прикурить и хватается за предложенную тему, хотя Арс никаких тем не предлагал. — Без любви в наше время, — медово тянет он, — ни-ку… — Нет, — заканчивает Антон. Паша бросает на него вопросительный взгляд — Антон пожимает плечами. От горчащего язык пива в голове тяжело тянет. Конечно, нет. — Да ладно тебе. — Паша растерянно поворачивается к Арсению в поисках поддержки, но тот едва поджимает губы, слишком измотанный для более очевидных реакций. Он знает, что Паше нужны еще парни для его сомнительного эксперимента, поэтому он и лезет ко всем со своими странными вопросами: Паша то ли на дипломата учится, то ли на политолога, вспоминает Арсений, язык у него подвешен. — Ты ведь наверняка хочешь найти кого-то идеально тебе подходящего? — подначивает он, пуская дым кольцами. — Кто не хочет? Антон приваливается лопатками к холодной стене; весь будто тускнеет, бросая быстрый взгляд на Арсения, а потом встряхивается, раздраженно кривя губы. — Ты кто ваще такой? — устало спрашивает Антон. — Че надо? Арсений виновато поджимает губы: Антон не любит подобных слишком личных разговоров, каждый раз съезжая с темы, а тут еще и какой-то левый задохлик. — Купидон. — Паша с нескрываемым удовольствием тычет себя пальцем в грудь. — Купи Амур, скорее, — фыркает Арсений. — Я считаю, что это развод. — Развод это брак производства, — Паша поднимает палец вверх. — А мы хоть за браки, но без разводов. Они с Антоном смотрят друг на друга, прежде чем посыпаться. Тревога от нарушенного, данного самому себе обещания, и стылой в воздухе нервозности слегка отступает. — Чтобы не было разводов, нужен «Мистер Мускул», — хрипит Арсений и тут же косится на Антона, пытаясь понять, встрял ли он двусмысленностью, но тот только краснеет от хохота. — Такие браки у нас запрещены, — фыркает Паша и снова переключается на деловитый тон: — Тем более, уверен, поносить одну футболку три дня труда не составит. — После той шавухи рядом с универом так точно, — хихикает Арсений. Паша ржет тоже и закрывает лицо руками. — Эх, Арсений, это только в текстовом виде смешно. — Жаль, за нами никто не записывает. — Ну так че, Антошка, вписываешься? Арс уже в деле. Антон пристально смотрит на Арсения, видимо, пытаясь вычислить, как он на это согласился. Арс предвкушает, как Антон обшутит это в тысяче КВН-овских сценок; Арсений ничего не может поделать с собой, крадясь тайком на задние ряды на игры команды Антона. — Ты ему заплатил? — наконец, интересуется Антон. — Я не настолько в отчаянии. Паша тушит бычок о морду одного из волков позорных: у Арсения следом загорается лицо стыдом. Какой же он жалкий. — А если б заплатил, я бы, может, тебе еще парня притащил.

***

Если изначально Арсений считал проблемой носить футболку для этого странного извращенного smell-dating — и откуда только Паша о нем пронюхал? — то вскоре проблемой стала гора вонючих кусков чужих футболок у него на кровати. Замысел был прост: Арсению всего лишь нужно было выбрать понравившиеся номера и отправить их Паше, и если кто-то так же анонимно выберет его, и они совпадут, то ему выдадут чужие контакты. Проблемой было и то, что понравившийся номер был всего один — Антона, запах которого Арсений мог найти с закрытыми глазами. Внутри все так и подзуживает выбрать его и надеяться, что Антону тоже понравится его запах. Но это ненормальное читерство, поэтому он тратит целый вечер, отложив подальше потливый кусочек футболки Антона и вынюхивая остальные. Логика всей этой затеи предельно научна: люди с противоположными запахами притягиваются на уровне инстинктов, а все остальные социальные прелюдии можно отложить на потом. Когда он смотрит на пачки сигарет, обещающие импотенцию, рак, бесплодие и мучительную смерть, он говорит себе, что никогда не станет зависимым, потому что зависимость это худшее, что может случиться с человеком. От зависимости лечат в клиниках, анонимных клубах (если, конечно, его первым правилом не является неразглашение — там лечат с приставкой «ка»), то от зависимости от человека давно изобрели «с глаз долой — из сердца вон». Ссориться и расставаться Арсению вообще не хотелось, объясняться честно, разумеется, тоже, поэтому нежелание слезать с иглы метаморфия он оправдывал всеми неправдами и одной правдой: ну, любит и все тут. Может, ему все-таки сходить на встречу анонимных наркоманов? Они тоже любят и все тут. А что — все тут? Тут же спрашивает он себя. Почему любит? С чего он вообще взял, что вот это то, что он к Антону чувствует — это любовь? За что или вопреки чему он это чувствует? Что такого особенного в Антоне? Он даже кошек бродячих не кормит, чтобы раз — и сердце наблюдателя в виде Арсения тут же растаяло. И, очевидно, не однолюб — люб только Арсению, а так вообще не люб — но, может, будет верным, когда найдет свое? Антон добрый — это факт. И смешной — с шуток Арсения смеется, утыкаясь ему в плечо, лицо морщинится лучинисто, со своих шуток вообще уссывается и закончить до конца анекдот не может без хохота и ломая всю анекдотскую интригу. Рассказчик историй из него такой, что даже поход в больницу описать может так захватывающе, что только его из всех и хочется слушать. Может, это не любовь вовсе? Может, это просто свихнувшееся от одиночества самовнушение — а Антон просто парень, искавший друга. Может, может, может. Зачем копаться в других людях, если не разобрался в себе? Если даже лопаты нет, сплошные грабли. Ему нужно проводить время с другими людьми, не зацикливаться, чтобы не прожить жизнь сурка. Он заходит в извращенческий блог, где ему прилетело несколько предложений разной степени пристойности. Продажа маек, трусов, носков, не так дорого, как женских, но эти запросы просеиваются через сито брезгливости. Дать незнакомому парню вылизать ноги — затея не лучше, но и этот робкий вопрос от Андрюши Арсений оставляет непрочитанным. Потребность смешивается из совести и вины: обещал больше не трахаться с Антоном в чужом теле, и снова сделал, и слишком труслив, чтобы сказать ему правду или ограничить себя, и он не справится со своей слабохарактерностью самостоятельно. «Хочу тебя выпороть». У него, кажется, глаза на лоб лезут. Буквы въедаются в искореженный виной мозг — это достаточное наказание для тебя. Арсений даже не думает о том, что порка это кинк, это обоюдно-приятно, и то, что он рассматривает порку как наказание, говорит о его проблемах. Он открывает профиль, с каким-то голодным вниманием всматриваясь в широкий анфас, темно-серые глаза, пробор темных волос и широкий разворот плеч. В отличие от Андрюшки, этого, на первый взгляд, Арсений не смог бы завалить, если что; и настоящие мастера не сидят на извращенческих сайтах и не пишут предполагаемым сабам сами. Ему повезет, если этот мужик хоть теоретически подкован и не разнесет ему все тело, не имея понятия с какой силой и куда бить. Он ловит себя на мыслях о свободной футболке, «левомеколе», подорожнике и отмазок на всякий случай. Один взгляд исподлобья на футболку Антона — и он встряхивается, нажимая на «ответить». «Когда?» Арсений не ждет ответа прямо сейчас и это такая же ложь, как и то, что он не боится. «Даже не спросишь о цене?» — приходит ему насмешливое и бодрящее. Все вдруг всерьез. Арсений подбирается. «Не интересует». Он кусает губы, воображая себе плети, стеки, ремни и страшный тред в тиктоке: «Да я им доверяю, мам». Ему бы на всякий случай дотронуться до какого-нибудь спортсмена, боксера или легкого атлета, чтобы его легкие не стали котлетой, и иметь шанс спастись, он ведь не самоубийца. Следующим сообщением ему приходит адрес, который гугл распознает как серый дом среди череды серых домов. «Мой адрес». За идиота его держит, что ли? «Нет». На этом все может кончиться, но что-то или кто-то вроде «Зверей» подсказывает, что все только начинается. «Тогда выбирай отель», — пишет ему этот Эдгард, у которого в био стоит: «дрессировщик».

***

Он говорит, что дрессирует животных. Что сегодняшняя порка человека — эксперимент. — Я вам руку откусить не смогу, если что-то пойдет не так, — слабо шутит Арсений: Эдгард ему не по зубам. Шутка не находит ответной реакции, и ему остается смириться с тем, что сегодня будет в лучшем случае странно. Эдгард прислал подтверждение бронирования через пять минут после того, как Арсений скинул наугад выбранный пятизвездочный отель: если умирать, то с получасовой музыкой без рекламы вконтакте. Эти полчаса он тратит в дороге к отелю, не согласившись, чтобы ему вызвали такси. Он стягивает обувь с носками, осторожно ступая по белому ворсу ковра, искоса оглядывается, проверяя, не остаются ли за ним следы. До стекла панорамных окон не дотрагивается ничем, кроме дыхания; люди внизу как мушки. Он не понимает, как работает механизм окон, поэтому выпрыгивать из него не вариант. Слегка успокаивает, что на входе они прошли через металлодетекторы, а на столике нет столовых приборов. — Заказать тебе ужин? Фруктов, сока? — спрашивает Эдгард. Арсений вздрагивает: тот передвигается совершенно бесшумно, как большая кошка на охоте. Желудок сводит в волнении, он мотает головой, замечая мини-бар. Эдгард прослеживает его взгляд и скрещивает руки на груди. — Никакого алкоголя, — отрезает он так решительно, что Арс сжимается. Эдгард тут же смягчается: — По крайней мере, до. Ясный рассудок необходим нам обоим. Арсений кивает, кусая губы. Как бы ему ни хотелось расслабиться и отрешиться от проблем, отправляя сознание в свободное плаванье, Эдгард прав: он мог и не заметить, что они переходят черту. — Что мне делать? — Снимай все, кроме трусов. Несмотря на то, что Эдгард сказал, что для него это впервые, его уверенности хватает на двоих. Арс кивает и расстегивает ремень широких джинсов. Он не поднимает глаз, безуспешно пытаясь проглотить сухой ком страха и тревожности в горле; Эдгард даже не думает отворачиваться, Арс ощущает его скользящий прилипший взгляд по плечам, груди и бедрам. — Обхвати руками столб и постарайся расслабиться. Арсений подходит к кровати, упираясь коленями в упругий высокий матрас, и прижимается лбом к деревянному резному столбику. Держится за него несильно, чтобы не напрягать спину, но расслабиться в этой ситуации нереально. Подставить голую спину человеку, которого впервые видишь? О каком доверии может идти речь, если они друг друга не знают? Арсений и не рассчитывает ни на толику сабспейса — ради бога, ему виновато и страшно, он тут не ради удовольствия. Он отворачивает голову к огромному зеркалу напротив: Арсений выбрал этот номер из-за него. Он видит, что сейчас делает Эдгард за спиной, и глубоко вдыхает, пытаясь поймать ритм. — Я возьму плеть, — медленно говорит Эдгард и демонстрирует ее в зеркало. Они пересекаются взглядами. Арсений тут же опускает глаза на гибкую многохвостную плеть в его руках и сбивчиво кивает. Щеки загораются от понимания, что Эдгард раскусил его слежку. — Такие плети используются для разогрева, — поясняет он. — Вы слишком много знаете для новичка, — бормочет Арсений, не сводя с нее взгляда. — Я работаю в цирке, — сухо бросает Эдгард и стягивает с себя футболку. Арс уже хочет спросить, бьют ли они зверей, но упирается взглядом в широкую грудь и пресс кубиками. У него черные курчавые волосы на груди и выразительные мышцы; Арсений поджимает губы, представляя бледную грудь Антона со светло-коричневыми сосками, а кубики на животе если только от «Галина бланка». Дал бы он ему себя отлупить? Скорее всего нет: Шаст не похож на человека, который воспримет это всерьез и реально изучит тему, с большой и маленькой букв. — Я не буду тебя фиксировать, — предупреждает Эдгард, и Арсений тут же согласно кивает. — Но ты должен пообещать, что не будешь вертеться. Если что-то не так, говори. Но. Не прикрывайся, не вскакивай, по возможности не дергайся. Арсений хмурится. — Если ты дернешься, удар может лечь не так как надо и навредить тебе, — поясняет он глухо. — А тиграм вы тоже говорите не дергаться? Эдгард кривит тонкие губы в ухмылке. Они начинают с серии мягких пошлепываний для разогрева. Не слишком больно — ремень отца вгрызался в кожу гораздо глубже. Плечи и ягодицы нагреваются, Арс искоса наблюдает, как они румянятся. Он, как велено, почти не двигается, но Эдгард и не заигрывает с техникой, нанося удары только по лопаткам и заднице. Он может даже прикрыть глаза, предугадывая, на какую часть тела придется удар; прогибается слегка, подаваясь ближе к плети и слыша удивленный выдох. Арсению не неприятно — нормально. Ничего особенного он не чувствует, кроме жара, расползающегося от вертких хвостов, и в номере с включенным кондиционером это вполне неплохо. Вопреки опасливым ожиданием, Эдгард не перегибает, даже ударяя с захлестом: концы плети кусающе ласкают бока, оставляя бледно-розовые неглубокие следы. Арсений вздрагивает от очередного упругого щелчка плети, захлестнувшего спину и лизнувшего низ живота, и тяжело выдыхает, игнорируя желание почесать раздраженное место. Язык щекочет плотный разгоряченный запах кожи и пота; он слизывает испарину, воздух сушит язык и горло. — Нормально? Он кивает. В глазах мутится. — Хочешь лечь на кровать? — спрашивает Эдгард, когда у него от пота уже кольцами вьются волосы на загривке, а мокрые пальцы скользят по столбику. Арсений не слышит, поглощенный бесконечным счетом хлестких ударов, чьи концы приходятся между лопаток: из глаз у него сыпятся искры. Он что-то мычит в ответ и повинуется осторожным рукам, отлепляющим от ставшего родным столбика. Эдгард стягивает с него трусы, касается кончиками пальцев разгоряченной кожи и слегка подталкивает на постель. Арсений мешком падает на постель, утыкаясь носом в подушку, елозит, укладываясь удобнее. Следующий удар обрушивается неожиданно жестко, не изученная уже вертихвостка, и Арсений ахает. Ребра жжет болью, но ничего, заслужил. Это и есть наказание. — Специально ее купил, — бормочет Эдгард, с гибким свистом разрезая воздух. — Нормально? — Да. Новая плеть не обкатана, наверняка непривычно лежит в руке — Арсений интуитивно чувствует по крест-накрест ложащимся ударам. Некоторые задерживаются на коже, протягиваясь вдоль и оставляя борозды; некоторые задевают загривок и шею — он не может сдержать крика от боли, напрягается, сжимаясь в комок, тянет промокшую от слез, слюней и пота подушку ближе. Напряжение только вредит ему, сковывая мышцы, и удары не проникают вглубь и не распределяются по мышцам, повреждая верхние слои, но расслабиться не выходит — порка все не кончается. Он знает, что Эдгард рассчитывает только на спину с ягодицами, потому что, как он объяснил в процессе, разогрев нужен для тех участков, которые будут пороть; шею трогать вообще запрещено, но Арс кусает губы, чтобы больше не пикнуть. Траектория сползает ниже на поясницу — выхлестывает даже шум крови в ушах, оставляя звенящую пустоту и страх. Он даже думать не может, ни об Антоне, ни о лжи и своем ей наслаждении, только ждет и ждет, и ждет, когда боль закончится, но получает сполна. Задняя поверхность бедер такая нежная, что от первого же удара он трясется в слезах, зажимаясь, и Эдгард понимающе уводит кнут выше. Ему больно, наверное, не так, как должно быть, а всерьез. Арс собирает силы, чтобы приподняться на локтях и оглянуться на поглощенное остекленевшее лицо Эдгарда в попытке найти намек на пощаду — и острый кончик девайса яростно обжигает его скулу. Он охает, закрывая лицо руками. — Блядь, прости! — Эдгард отбрасывает кнут в сторону. — Я говорил тебе не дергаться! — Я не… — он едва шевелит языком. — Прости, я не… Между онемевших холодных пальцев неконтролируемо льются слезы, щека пылает. — Тебе что-то нужно? Еда? Вода? — голос у Эдгарда хриплый от долгого молчания, как будто к нему не расположенный, Арсений не доверяет поверхностной заботе, мотает головой. Эдгард кивает головой и бросает: — Я тогда в душ. Арсений заворачивается в одеяло, отворачиваясь к стене. Оно неприятно липнет к спине, бедра трутся друг об друга подозрительно скользко — он ныряет пальцами вниз: мокро. Кровь вытирает о простынь, закрывает глаза. Он хочет уйти до того, как Эдгард вернется, но погрести сил не остается ни в одном сусеке, но кол о бок ему достался и так. Когда тот возвращается из душа, Арсений так и лежит в той же позе, погрузившись в дрему. Боль раскалывает все тело, и любое шевеление вызывает новый прилив: теперь он и рад не дергаться. — Точно уверен, что ничего не нужно? — зажато спрашивает Эдгард. Очевидно, что он понятия не имеет, что делать. Арсений мотает головой, хотя ему хочется пить и спать, но видеть Эдгарда не хочется еще больше. — Номер оплачен на сутки, — неловко говорит он. — Можешь остаться. Он собирает вещи, одевается и прокашливается уже в дверях. — Твой номер привязан к карте? Искупления он не чувствует.

***

Свитер колет исполосованную спину сквозь тонкую рубашку. Арсений вертится на месте, то пытаясь уменьшить соприкосновение с шерстью, то почесаться, пропуская мимо ушей и слова препода, и раздраженные шиканье с задних парт. — Да ты заебал, у тебя чесотка? — Нет у меня сотки, — огрызается Арсений, — на мели. — Арс, норма? — Антон склоняется к его уху, с волнением заглядывает в лицо. Арсений кивает. Спина зудит и чешется. Антон вваливается в туалет без стука — кто стучит в дверь студенческого туалета? Арсений прижимает рубашку к груди, от неожиданности ударяется бедром о толстый кафель раковины. — Долго ты тут? Че ты вообще делаешь? — Антон стопорится, удивленно пуча глаза. — У тебя аллергия или… И он смотрит Арсению за спину — в зеркало. Арс слишком поздно соображает, дергается, прижимаясь лопатками к холодной грязной плитке, и не может сдержать вздоха облегчения. — Кто тебя так? Антон как-то подбирается, сутулится, хмурится, ощупывая взглядом его руки, прикрывающие рубашкой живот. Вскидывает глаза, впиваясь в его лицо тяжелым взглядом: — На лице тоже?.. — Порезался, когда брился, — бормочет Арсений, радуясь крохотной передышке, в которую он может сообразить какую-нибудь ложь. Вряд ли Антон поверит, что он брил спину. Упал? Куда, блядь, в крапиву? Крапива в Антоновых глазах жжется сильнее. — Арсений. Что со спиной? Отец? Отвратительная идея. Арсений мечется глазами по потолку, пытаясь отыскать гениальный ответ на все вопросы — сорок два? Удара? Нет, ударов наверняка было двадцать восемь. — Это… неважно, не твое дело, — он пытается звучать резко и уверенно, но голос подло подпрыгивает на пару тонов. Унизительно, пиздец, он еще и краснеет — красава! Антон разочарованно поджимает губы, Арсений ненавидит себя за вуаль обиды на его лице. — Ты мне не доверяешь? Глаза подозрительно жжет аллергией на вранье; Арсений упрямо молчит — в голове ни единой мысли. Кошка? Может, Кошкина? Яна ему за это все лицо бонусом расцарапает. Антон кивает, будто так и знал, стухает. Арс не хочет ссориться, не знает, как будет извиняться и объясняться, а ясно как день, что Антон его простит, когда услышит правду, и так же ясно, что ни сейчас, ни потом ничего правдоподобного он не придумает, так что и смысла оттягивать нет. Арсений в каком-то паблике вконтакте прочитал, что человек не может врать тому, кого любит, но, как говорится, лжи как таковой не было. Или любви не было? — Ладно, — голос тусклый, горький, оседает черными хлопьями. Антон разворачивается, чтобы уйти, опечаленный. У Арсения нет сил выдержать эту обиду, протянуть сквозь пропасть между ними канат и пройти по нему как Тибул, и все истории учат говорить сразу, верно? — Это парень, — выдавливает он и тут же жалеет. У него чудесно получается перевоплощаться в Хагрида, не дотрагиваясь до него: зря он это сказал. Надо было начать с чего-то другого или оставить все как есть, может, им нужно перестать общаться, и тогда все наладится, а Арсений сходит к психологу, у него же такие дыры в голове, ни одна алюминиевая пластина не справится. Спина Антона замирает. — Арс?.. Арсений молчит, пялясь на встревоженное лицо обернувшегося Антона, на потолок с желтыми пятнами, на длинные желто-белые лампы, на капающий кран. Лицо Антона вдруг заслоняет весь этот необыкновенный пейзаж — он ловит взгляд и не позволяет отвести: Арсению сложно — он не привык смотреть долго в глаза. — Тебя избили? Арсений медленно качает головой. — Это было по согласию, — шепотом отвечает он. Теперь ему в голову приходит, что Антон назовет его извращенцем. Почему он не мог сказать про практику с женщиной? Может, лучше было бы, если б Антон думал о нем как о «отшлепайте меня, моя госпожа», а не неизвестно что. Лицо Антона непроницаемо, Арсений даже догадками не может поддеть эту маску, чтобы заглянуть внутрь, как в ту сверкающую алмазную черепашку из мультика. — Господи, Арсений, — совершенно несчастно выдыхает Антон и притягивает его в объятия. — Зачем? Руки Арсения оказываются зажаты между их телами, а кольца и браслеты Антона царапают изборожденные голые лопатки, и он со стыдом слышит свой тихий скулеж. — Сука, прости, — тут же бормочет Антон, опуская горячие ладони на его поясницу. — Не знаю, — отвечает Арсений, хотя если он и не знает, то это какую причину озвучить. — Подумал, почему нет. Антон слегка покачивает его в руках, утыкаясь губами в его лоб, фырчит в челку и носом разгребает волосы, чтоб не лезли. Арсений умиротворенно плывет, блаженствуя; боль и зуд отступают, окруженные теплым дыханием Антона, его запахом и неразборчивым шепотом. Антон — его островок безопасности, только островок этот необитаемый, и всяким Арсениям на нем не место. — Не скажешь? — спрашивает Антон, поглаживая его. Он елозит головой и прижимается теснее. — А покажешь? Он елозит утвердительно и с неохотой отстраняется, оборачиваясь спиной. Антон со свистом закипающего чайника втягивает воздух, отстраняется, чтобы видеть всего, и Арсению холоднеет. Кончики пальцев мягко касаются позвонков, обводят синяки и ссадины, крадя арсеньевское дыхание легкими нажатиями. — Тебе нужно обработать спину. — Кончиком ногтя Антон случайно поддевает подзасохшую корочку и спешно извиняется. — Выглядит кошмарно. Ощущается тоже кошмарно, но по большей части равномерно кошмарно; меньшая часть с родимым пятном, где зуд не прекращается, беспокоит его гораздо сильнее. Он выгибается, сталкиваясь пальцами с Антоновыми, и мягко подлазит под них, чтобы указать на притаившееся под лопаткой пятнышко. — А тут что? — Родинка вроде, — неуверенно говорит Антон, — была? — Была? — испуганно переспрашивает Арсений. Антон прижимает его дернувшееся тело грудью к ледяной стене: — Тих, не дергайся, я посмотрю. Молчаливое созерцание продлилось бы незнамо сколько без раздраженного: — Ну че там? — Она выглядит странной, — напряженно говорит Антон. — Воспаленно. Арсений тут же протискивается к зеркалу, пытаясь разглядеть, но среди россыпи веснушек, родинок и ссадин, найти ту самую все равно, что иголку в стоге Сени. — Погоди, погоди, давай я сфоткаю. В отражении Арсений видит, как Антон умилительно высовывает кончик языка, пытаясь сфокусировать кадр, и слегка улыбается. Улыбка, впрочем, пропадает, когда он видит получившееся фото с рассеченной закровившей родинкой. — Отмажь меня перед преподом на следующей, — просит он, спешно одеваясь. К его чести, даже не путается в рукавах. — Я не пойду. — Спятил, что ли? — возмущенно отвечает Антон. — Ты ж в больницу? Я надеюсь, что ты в больницу. Я с тобой. Антон копается в телефоне, вяло переругиваясь с пытающимся его образумить Арсением, а на улице тащит его к подъехавшему такси. — Но… Антон пихает его в такси, усаживаясь следом. Пихается острыми коленями и локтями, извиняется, боится спину задеть. — Куда мы едем? А записаться? По ОМС вообще хер дождешься, — шепотом бунтует Арсений. Сердце бьется радостно, немного успокоенной чужой тревогой, он не один, и они куда-то едут, и Антон о нем заботится. В голове вспыхивает «а может и не зря он страдал», но Арсений одергивает себя, утыкаясь в окно. Может, он еще себе ключицы порежет, чтоб Антон его пожалел? Совсем тупой, что ли? Порка — это не про Антона и не для него; только для Арсения, от и до, и последствия тоже его полностью, поэтому радоваться, что кто-то взял на себя за него ответственность — ничтожно и унизительно. Арсений ведь вполне самостоятельный мальчик. И девочка. Он очень самостоятельно загоняется о раке. Его осматривают под лупой так тщательно, что он задумывается, могут ли у его метаморфизма быть внешние проявления. Анализы его всегда водила сдавать мама в частные клиники — она ведь знает? Не может же не знать? Он замирает под бубнежом врача, ошарашенный пониманием, что никогда об этом не задумывался, ни о причинах, ни о проявлениях, ни о том, почему он вот такой, а Наташа нет… — …Арсений! Вы меня слышите? Арсений вздрагивает, встрепенувшись, растерянно оглядывается на врача. — Пока ничего страшного не вижу, но нужно за ней понаблюдать, — говорит дерматолог слегка раздраженно. — Если изменится цвет, закровоточит, увеличится, заболит, сразу ко мне, ясно? Арс поспешно кивает и тянется за рубашкой. — Это, хм, — врач неловко прокашливается, начиная перебирать бумаги. — Парень, который с тобой пришел, это сделал? — Нет, это… — Арсений запинается, протискивая голову в ворот. — Неважно. — Будь осторожнее, — он поднимает на Арса глаза за тонкими зеленоватыми линзами очков. — По правилам безопасности, перед… перед «неважно» нужно заклеить родинки пластырем, чтобы случайно не повредить. Это важно.

***

— Что он тебе сказал? — встревоженно спрашивает Антон. — Сюда давай садись, руки под лампу. — Антон, ты уверен? Антон притащил его на работу, заявив, что у него все равно сейчас нет клиентов, а ногти у Арсения убожество и им нужно убрать «у», а это вполне Антону по силам и вообще, Арсений, заткнись и ешь шавуху, вот, я тебе купил. Арсений неловко падает в кресло, морщится, ерзая с одной ягодицы на другую в поисках удобного положения, и замирает, замечая внимательный взгляд Антона. — Там тоже? — тихо спрашивает он. Арсений отрицательно мычит, но Антон уже склоняется над его ладонью, вертя в руках пилочку. — Если ничего не хочешь мне сказать… — начинает Антон раздраженно и кусает губу, заканчивая смято и не так, как собирался: — То можешь пока придумать, какой рисунок хочешь. У тебя руки холодные. Он склоняется еще ниже, жарко выдыхая, и трет в своих ладонях, согревая. — Ты мне можешь сделать рисунок? — не своим голосом спрашивает Арс. Антон только фыркает и принимается обрабатывать ногти. Хотя Арсений их не грызет и вполне чистоплотно стрижет, сейчас все равно как-то неловко и стыдно. Антон от усердия высовывает кончик языка, зажимая его зубами, но от первого же касания кутикулы палочкой, на тонкой коже выступает кровь. — Боже, блядь, — тихо ругается Антон, прижимая к пальцу ватный диск. — Ну что ты за человек. Он пытается осторожнее, а потом еще осторожнее, но все равно по итогу у Арсения кровоточат почти все пальцы, а Антон дует на них, почти прижимая к губам. — Бро, да забей, — Арсений виновато вздыхает, проклиная близко расположенные капилляры: Антон слишком сильно беспокоится. Арсений пытается не думать о том, как это все романтично: Антон мягко поглаживает его пальцы, втирая в ногти масло для кутикулы. Арсений не знает всех этих штук, что Антон делает с его руками: что-то полирует, вычищает, стирает ваткой вновь выступившую кровь с кожи, тихо матерится, много дует и извиняется, заставляет совать руку под лампу и говорить, когда печет, потом делает что-то еще, потом опять лампа… Антон всегда смеется громко и дурачится, и Арсений никогда не видел его таким увлеченным и сосредоточенным, его вот эта серьезность красит и взрослит, Арс ей тоже проникается, взгляда с Антона не сводит. Только в конце замечает, что некоторые ногти у него стали матово-черными, а на некоторых нарисованы члены. У него в голове этот звук из тиктока: «Только что сделал ногти, знаешь что, они отлично смотрелись бы вокруг твоего чл…». — «Отмажь перед преподом», — вдруг фыркает Антон, встряхивая пушистой челкой. — Да я тебя всего отмажу. — Чего? — тупо переспрашивает Арсений, потерявший способность связно мыслить за два часа безнаказанного легального залипания на Антона. — Мазью, — поясняет Антон и глядит на него даже не раздраженно, а как-то… с просвечивающим в зимнем марте зеленым маем, Арсений не может описать этот взгляд иначе. — Обмажу. — И будет все на мази? — включается он.

***

Дома он ныряет в облик Антона, прилипая к зеркалу и изучающе себя рассматривая. Кожа блестит на лбу, поверьх которого вьются мягкие локоны — красиво. Реснички на кончиках острых белесые, радужка в тусклом освещении серо-болотная, губы исцарапанные зубами, потрескавшиеся — от Антона его никто не отличит, кроме него. Взгляд у него другой совсем: он пристально вглядывается вглубь, туда, проваливается в дыры за радужку, туда, где неизведанное, темное, неподвластное, Антоново — не его. Арсений пытается изобразить взгляд такой, каким Антон на него смотрел: смягчает лицо, улыбается, играет бровями дурацки, но все хуйня какая-то. Не так Антон смотрит — Арсений все равно видит за ним истертого, уставшего себя с опущенными углами губ и изможденным взглядом. Не все то золото, что блестит; он как кривое зеркало тоже пытается изобразить, понять, о чем Антон думал, чтобы на него так смотреть, но мимика у него — мимо Мекки и Рима, он — синим солнцем палимый, истомленный пилигрим, который никак не найдет свое пристанище, свое то самое, что заставит чужой взгляд зажечься. О чем Антон думал? Арс так хочет увидеть этот взгляд, принадлежащий ему одному, еще раз, пусть даже он сотворит его сам. Антон простой ведь как монета, несложно ведь. Он закрывает глаза, вдруг, будто ощущая на плечах пальцы Антона, которые касались его всего пару часов назад, прислоняется лбом к холодному стеклу. Память разрисовывает розовыми влюбленными узорами воспоминания, приукрашивает безбожно, добавляя к аккуратно стягивающим рубашку пальцам тяжелое антоновское дыхание, прогиб Арсения — а был ли мальчик? поплыл ли мальчик? — он помнит только смазанные картинки, шатается, будто пьяный, улыбаясь глупо. Вот Антон заканчивает втирать крем в его ладони и с волнением заглядывает ему в глаза: «Тебе нравится?» Вот Арс глупо кивает, а Антон говорит, что им надо обработать его синяки и посмотреть на родинку. Вот Арсений говорит что-то, и его никто не слушает, потому что Антон уже тянет его вверх, а одежду вниз, просовывая ладони под мышками и расстегивая пуговицы неожиданно ловко. От горячего дыхания в шею вспыхивают мурашки, будто под кожей все его атомы стремятся навстречу Антону, а он, дурак, стоит на месте. Антон замечает, хмыкает тихо, дует на них — Арсения перебивает дрожью насквозь, волосы дыбом встают даже на руках. У него сердце колотится так, что не слышит шепота Антона — совсем он охуевший, не видит, что с ним творит? — колени подламываются; он вцепляется своими идеальными ногтями в спинку кресла, чтобы удержаться. — Тише, — слова Антона мягко касаются его горящей мочки. Он перехватывает его за пояс, прижимая к себе и не давая упасть — упасть? Арсений не помнит, чтобы заваливался вперед, он настолько поплыл, что с трудом восстанавливает хронику происшествий. Он опускает взгляд вниз, где большой палец касается его пупка, и так и замирает, глядя, как случайно — или осознанно случайно — он нажимает на впадинку и краем ногтя царапает низ живота, который тут же сводит тянущей дрожью. Арсений стекает вниз, но непотребный дьявол, творящий свои непотребства, не дает ему уйти. — Тише, куда ты, — посмеивается Антон, прижимая его ближе. — Не сбегай. Арсений, кажется, скулит. Арсений настоящий, стоящий перед зеркалом, скулит тоже от стыда, но Антонов скулеж звучит возбуждающе, поэтому он зажимает себе рот. Холодные влажные пальцы в мази скользят по спине, вжимаются в синяки, вырывая из него жалостные вздохи, но Арс не дергается, покорно замерев в его руках. Антон жмет на пояснице на болезненно-фиолетовый, другой рукой проскальзывая по соску. Длинные скользкие пальцы щипают кожу, обводят синяки и нажимают на них, разгоняя пульсирующую боль по телу. Короткие ногти шкрябают царапины, под сухими корочками обнажая нежную чувствительную кожу. Арсений хрипит от боли и возбуждения, плавая взглядом по кристально-чистому столу и розовым стульям. — Прости, прости, — губы Антона касаются его плеча, нос поддергивает волосы на загривке. — Я не хотел. Арсений пиздеж его чувствует, но молчит, не в силах выдавить из себя ничего кроме вздохов и стонов. Да и не он выдавливает, а Антон, касаниями играя на нем как на ханге. Антон замирает, шумно втягивая в себя воздух. Отстраняется, трет лицо, — Арс из-под ресниц смотрит в зеркало, краснеет от антоновского румянца еще гуще, — зачесывает челку назад. — Прости, Арс, я еблан. — Нет, — хрипло откликается он, качаясь вслед за ним, — продолжай. Антон мягко тянет его за плечо, разворачивая к себе. Молчит, только дышит тяжело и смотрит тяжело, Арсений собственный взгляд поднять не может, не то что осилить чужой. — Посмотри на меня. Арс дергает подбородком. — Я сделал тебе больно. Его голос срывается, и он прокашливается, неловко замолкая. Арсений ласково касается его висящей плетью руки, пожимает ладонь. — Мне не было больно. — Пиздун, — фыркает Антон. Сжимает его пальцы крепче, переворачивая ладонь, и отступает. Арсений послушно плетется за ним, размягченный и нежный, как новорожденный жеребенок, не понимающий, как переставлять ноги. Хоть разговор и должен был прояснить разум, туманит его сильнее — Арсений думает о шепоте, и о дыхании, и о том, что Антон мог бы коснуться его лица и приподнять навстречу, и Арс бы качнулся к нему и встал на цыпочки. Господи, даже Наташа смотрела эти фильмы, когда ей было пятнадцать (он, разумеется, смотрел с ней), у него абсолютно нет оправданий этим мыслям. — Ложись. — Антон кивает на кушетку, и вот в этот момент мысли кончаются, будто высосанные пылесосом. — Ну, давай, дурачок, на живот. И смотрит так, как Арс никак не может понять, жмурясь до боли перед зеркалом. — Зачем? — голос, как солома, ломкий и трескучий. Антон ворошит стог на его голове и неожиданно игриво дергает за шлевку джинсов. — Там тоже обработать надо. — Там не надо! — Арс подпрыгивает, оглядываясь в поисках своей рубашки. Еще чего не хватало! Антон ловит его взгляд, плавно сдвигается в сторону, преграждая путь. — Арсений. — Антон строго складывает руки на груди. — Ты сидеть не можешь. — Я сидел на маникюре три часа, — фыркает Арсений. Антон ловит его за локоть при попытке обхода. Глаза у него обеспокоенные и жалостливые; у Арсения слабость кудрявые мальчики — которым нравятся лживые девочки — поэтому он глупо таращится на него в ответ. Это нечестно, Антон не может не подозревать, что с ним делает, ему, тоскливому, голодному до прикосновений, многого не надо. На собственной коже все ощущается ярче и по-другому, ему и в чужой коже с ним хорошо, даже если ощущения как в перчатках, но сейчас — запредельно. Запредельно близко Антон, и жутко громко колотится его сердце. — Позволь мне помочь тебе. — Этим друзья не занимаются, — пересохшими губами шепчет он в ответ. Чужие губы расползаются в веселой улыбке с незаконным гипнотизирующим кончиком языка на блестящей от слюны нижней. — А что насчет секса по дружбе? У Арсения отваливается лицо. Вернуть себе самообладание тяжело, если им обладает Антон. — Ч-что? — охуевше спрашивает он. — Ну, типа как секс это шоколадка на мороженом, — он явно откуда-то цитирует, и Арсу требуется неприличное количество секунд, чтобы срастить с «Теорией большого взрыва». Что ты, сука, имеешь в виду? Видимо, этот вопрос транслируется огромными красными буквами на его лбу, потому что Антон вдруг хохочет и пожимает плечами: — Друзья и не таким занимаются, Арс. А я хочу помочь. Разочарование от того, что это было не предложением, и облегчение, потому что это предложением не было, окончательно его отупляют, и Арсений кивает заторможенно. Арсений перед зеркалом фыркает и морщит Антонов нос. Тоже зачесывает челку, прикольную, пушистую и густую — трогать и прочесывать пальцами сплошное удовольствие. Улыбаться победоносно как оригинал улыбался, таща его на кушетку, не получается, потому что Арс снова проваливается в ощущение ладоней на бедрах, стягивающих с них джинсы. Антон опускается перед ним на корточки, чтобы расстегнуть ширинку. Успокаивающе приглаживает мурашки, обводя большим пальцем острое крыло подвздошного гребня. Арсений к такому не приспособлен, его вообще никто так не касался. Может, Руслан только, но это не точно, они оба были пьянющие. — Тебе жарко? — спрашивает Антон, вглядываясь в его лицо. Ладони тем временем продолжают скользить по пояснице, мизинцы проникают под пояс джинсов; он сомневается, что Антон делает это специально. Он просто делает, не задумываясь, что разносит Арсения на маленьких кричащих Арсениев. — Ты покраснел. — Потому что ты меня трогаешь, — шепчет Арс, не соображает ничего, размякший и горячечный. Арсений ведь девственный до сих пор, эти касания тревожат и обжигают, будто в клетке ребер свернула крылья жар-птица. В телах девушек это ощущается не так ярко; сейчас ему кажется, что он способен кончить только от прикосновений. — Ага, — так же отупевше отзывается Антон, уперевшись взглядом в его встопорщенные соски. Арсений ежится. Волосы Антона выглядят такими потрясающе-мягкими, и раз тот его трогает, то Арсению можно. Поэтому он поднимает руку и зарывается пальцами в действительно мягкие волосы на затылке, и тянет назад, мягко оттаскивая отрешенное стеклянное лицо Антона. Он, кажется, слегка его царапает и почесывает, совершенно себя не контролируя — Антон не лучше, у него из приоткрытого расслабленного рта вот-вот потечет слюна. — Арс… Сердце бухает так, что в ушах шумит; он не помнит ни о том, что они оба на рабочем месте Антона и их могут застукать, и что они вроде как друзья, и что он спал с Антоном не раз и не два — такого Момента с большой буквы у него ни разу не было. Он не замечает, как чужие пальцы расстегивают болт на джинсах, и с шумом втягивает воздух, когда они скользят собачкой молнии, прижимая к твердому члену. Антон поднимает лицо, моргая до зарождения осмысленности, скользит языком по мокрым губам. — Повернись, — хрипло просит он. У Арсения мурашки и ноги не слушаются, сахарно-ватные, тают и почти не держат. Джинсы срывает рывком, стреножа, он едва успевает придержать трусы спереди, сгибаясь и чуть не тычась задницей в Антоново лицо. Резинка врезается во вставший член, вынуждая его издать совершенно жалкое беспомощное хныканье. — Бля, — сипит Антон. — Пиздец. Арсений может только вопросительно замычать; Антон подталкивает его к кушетке, он не доходит, запутавшийся в джинсах и жизни, падает на нее грудью, но коленями на пол, зарабатывая себе еще пару шишек — он та еще голубая ель. Сзади раздается грохот и сдавленный мат, — Антон падает рядом, тащит его вверх за бедра. Арс пытается дернуться, но куда ему в железной хватке бессердечного дровосека? Он отстраненно размышляет о дровосеках и елях, пока Антон делает вид, что обрабатывает ссадины на ягодицах, а не лапает их. При всей своей скептичности Арсений склоняется к безжалостному пранку, чем к тому, что Антон не слишком гетеросексуален. Склоняется он сейчас, дома перед зеркалом, а тогда склонялся лбом к скрещенным рукам и прогибался в пояснице, разводя колени в стороны. Перед глазами плывет в бордовом мареве, в рот и нос забился запах Антона, кажется, он ощущает его даже на языке, острый и соленый, и волнующий, и желанный. Сзади — с зада — раздается тяжелый вздох. Потные ладони Антона дрожат, сжимаются, гладят, на синяки не давят, мягко обводя. Он чувствует его дыхание на пояснице, тяжелое и горячее, вздрагивает, когда влажной от испарины кожи касается что-то мягкое и мокрое, оборачивается чуть ли не с хрустом, но Антон резко отстраняется. Что они делают? Глаза у него шалые, пьяные, щеки горят, челка прилипла ко лбу — Арсению неудержимо хочется его поцеловать прямо сейчас. Но Антон не целуется. Поэтому Арсений удерживает себя, мямлит благодарности, с трудом поднимаясь, упихивает себя в узкие джинсы и сбегает, так и оставляя Антона, стоящего на коленях перед кушеткой с беспомощным потерянным взглядом.