Метаморфий

— Иди, блядь, молча. — Отец с силой толкает его в спину. — Отвали от меня, — У Арсения голос дрожит, и сам он жалкий и несчастный, не имеющий понятия, что делать с чужой беспочвенной агрессией. Отец хватает его за шкирку и шипит: — Заткнись или прибью. Он швыряет его вперед, понуждая идти быстрее. Арсений потерялся и, вероятно, вытрепал маме нервы, пытаясь найтись в незнакомом районе города с разряженным телефоном, хотя мама только улыбнулась ему радостно, когда он, наконец, до них добрался. Выпившему же на семейной прогулке отцу это совсем не понравилось — у него не было права на ошибку. Ни у кого не было, кроме отца, Арсений понял это с детства. Если отец просыпал соль или проливал свое пиво — орал почему-то на них. — Отойди от него! — Мама прижимает его к себе, с гневом смотря в бессмысленное поплывшее лицо. — Заткнитесь, мрази, не выводите меня, — у него зубы скрипят, и в глазах нет ничего, кроме жестокости. Они замолкают в недоумении: непредсказуемость агрессии доводит Арсения до такой тревожности, что порой он боится лишний раз рот открыть. Сквозь стягивающий ком обиды и страха в горле говорить непросто. Арсений не понимает, чем же это все они заслужили, они даже не живут в жутком отеле на горе, почему ж его отец вылитый мудак из «Сияния»? Дай ему сейчас топор и, без сомнения, он им воспользуется. Потому что они с чужой территории?.. Наташа фыркает, подхватывая его с другой стороны. — Не обращай на него внимания, он завтра даже не вспомнит. Не вспомнит и не извинится. Арсений сглатывает горькую слюну и смаргивает пелену на глазах. Он знает сценарий: завтра отец ничего не вспомнит и будет общаться как обычно, и мама с ним будет общаться как обычно, потому что она привыкла к этим выжигающим любовь вспышкам на солнце, а Наташе похуй, она панк; Арсений не будет с ним разговаривать, отец с ним тоже, и самое больное — он даже этого не заметит. А если и заметит, то обидится — или хуй знает, что это всегда бывает, — но сына он предпочитает не замечать в ответ. Как-то Арсений мог не разговаривать с отцом целый месяц, он не помнит уже, почему, из-за очередной дыры от его гнева, и только раз отец равнодушно спросил: «Ты заболел?». Это все сгладилось до следующего раза, но не забылись иссушающие выматывающие слезы. — Я тут прочитала, — шепчет Наташа вечером, влезая в его островок безопасности на кровати и прижимаясь большой ложечкой к его спине. — Что необязательно родители — самые близкие люди в нашей жизни. Иногда им просто не дано понять нас и наши потребности… — Потребности в нормальном отношении? — бубнит Арсений, зарываясь мокрым сопливым носом в одеяло. Такой вот он Сопливус. Наташа трется носом между его лопаток и вздыхает. — То, что родитель существует, не значит, что ребенок получит ту любовь, которую он заслуживает. — Наташа просовывает руки под мышками и обхватывает его поперек груди. — Это пиздец грустно, но такова жизнь. Зато у тебя есть мы. — Ты говоришь о нашем отце. У Арсения чешутся стянутые соленой коркой щеки, поэтому он осторожно возюкает лицом об острые Наташины ногти. Наташа смеется тихо и почесывает его под подбородком как кота. — Да, но я никогда не зацикливалась над тем, чтобы быть его наследием. Это ж вы, мальчики, гордость. Арсений — мамино наследие. — Скорбность, — фырчит Арсений и прячется глубже в одеяло. Его даже не хватает придумать смешную шутку; совсем глупый, точно как отец сказал. — Глупости, он тебя любит. Просто не умеет это выражать, — Наташа молчит, очевидно, раздумывая над тезисом. — Ну и пошел он на хуй, значит. Есть и будут люди, которые дадут тебе столько любви… Она шепчет ему в шею, разгоняя мурашки, и чмокает, закидывая на него ногу. — И будут не бояться ее показывать. — Ты не об отце сейчас? — Арсений шмыгает носом. — Не о нем. Антон ему не пишет уже две недели, зато от Пашиных сообщений экран не гаснет.

***

У него, кажется, чешется все, но это соматическое. Арсений не всамделишно зависимый: с тошнотой, диареей, слабостью и потребностью увеличивать дозу, но слезть с иглы Антонового одобрения он не может. Несмотря на то, что Арсений старательный ученик, учиться отпускать у него не получалось. Как во втором классе со слезами, размывающими арифметику и английским и с папиным криком, от которого трясутся поджилки — только сейчас он плачет на камеру для очередного извращенца. Арсению не стоит труда поплакать — это, пожалуй, единственное, чему научил его отец: плакать с полпинка, не всегда метафорического, — а красивые коровьи ботинки ему разве что не снились. Он надеется, что это сделает его сильнее: трудно рыдать и жалеть себя под чавкающие звуки дрочки. — Ты в порядке, детка? — спрашивает его клиент после финала. — Впервые сталкиваюсь с такой правдоподобностью. У него голос кошачий, мурчащий и тянущийся, как у рокового соблазнителя — Арсений и предположить не мог, что такие тащатся от чужих слез, но пользователь с ником arthurpirozhok служит доказательством обратного. — В полном, — Арсений всхлипывает и гасит микрофон, чтобы высморкаться. — Если хочешь, можем встретиться вживую, — игриво предлагает этот Артур. — Думаю, я смогу тебя утешить. — Не, спасибо. Арс включает микрофон и тянется к крестику в углу экрана, когда Артур мягко спрашивает: — Может, хочешь поговорить? — Не думаю, — бросает Арсений. — Стой! Курсор замирает на вспыхнувшем в готовности крестике. — Я могу помочь чем-то еще? — не слишком вежливо спрашивает Арсений. У него под веками чешется, а нос громко некрасиво хлюпает, и больше всего хочется умыться и нырнуть в комфорт-среду. — Я тебе заплачу, — неуверенно говорит Артур. — Поговори со мной. На тебе лица нет. Арс хмурится — на нем без чужого лица действительно ничего нет: сплошные кровавые дрожащие раны и тревоги. Он сам себе напоминает покрытого струпьями одинокого несчастного Волдеморта, хнычущего под лавкой в безмятежно-белоснежном вокзале Кингс-Кросс. Но неужели кто-то настолько одинок, что готов платить за обычное общение? Иди в клуб и пообщайся там с кем-нибудь, почти говорит он, но денежная перспектива не дает опрометчиво открыть рот. — Не сегодня, — в итоге говорит он и отключается. Иногда если плохо, стоит заняться делами, чтобы потом они не стали еще хуже. Сегодняшний клуб, о котором он думает с предвкушением и легким страхом, что там будет Антон или что его не будет, станет его инвестицией в горящую жопу в июне, поэтому Арсений честно садится за диплом, вымучивая из себя пару абзацев. Удивительно, но чем ближе к дедлайну, тем чаще появляются вдохновение и готовность писать днями и ночами. Но сейчас только начало весны, и вдохновение Арсений прискорбно скребет по сусекам, выискивая на «киберленинке» статьи по теме. Он завидует Антону, который нашел себя в КВНе — в ленте его репост с приглашением на сегодняшнее выступление, о чем Арсу он, конечно, не сказал. Но посмотреть на него и поддержать Арсению так хочется, хотя его там видеть и не хотят и не ждут. На кончиках пальцев зудит чужая оболочка, и Арсений позволяет ей себя обволочь. Глаза темнеют словно под тенью, настолько они похожи на его собственные, волосы упругими темными локонами рассыпаются по узким плечам. Арсений несмело улыбается себе в отражении, с восхищением видя ямочки. Эта девушка красива, как Белоснежка, Арсений не мог не прикоснуться к ней случайно, как к экспонату в музее, воруя ее себе хотя бы на одну ночь. Такие девушки по вшивым клубам, где на полу скользко от спермы, не ходят, такие достойны красной дорожки. Ну или хотя бы коричневого затертого ковра актового зала в универе. Антон в официальных синих брюках и цветастой бежевой рубашке, как будто с рынка с торгашной приправой «ну жених!», нелепый и худосочный школьник, но Арсению — как всегда — нравится, он залипает на звонком «капитан Антон Шастун» и оглушающе хлопает, когда он выходит. — Привет, друзья! Зал полупустой и неактивный, на галерке вообще ссорятся подружки, не обращая внимания на сцену; сцена изо всех сил не обращает внимания на левый шум и бубнеж бабулек-уборщиц, но по лицам ребят Арсений с печалью видит напряжение. Он выбирается с темного угла далекого ряда, в котором просидел полвечера, чтобы пересесть ближе, улыбается подбадривающе и хлопает еще громче, видя радостные взгляды. — Здрасьте, я хотела бы увеличить грудь, — говорит девушка, трогая за плечо Антона. Тот поворачивается и — Арсений открывает рот от удивления — щупает ее за грудь. А на репетиции он тоже так делал? — Проходите к врачу, — хрипло говорит Антон. — Это… куда? — Это через дорогу. — Так а… — А это автосервис. Арсений смеется, хлопая в ладоши, и кто-то, наконец-то, ржет тоже. Антон слегка поворачивает голову к залу — яркий свет софитов ему так идет, — и ухмыляется. Его взгляд скользит по лицам, замирая на мгновение на Арсении. Ребята меняются, и Арсений с веселым интересом следит не только за Антоном. — А когда мы зимой выходим за сигаретами, то одеваемся, мягко говоря, легко. На сцене Катя упирает руки в боки, и уже ладони как у бешеной фанатки болят столько хлопать, но Кате не хлопать невозможно. Антон выбегает на сцену в пуховике и в трусах. Арсений открывает рот, сверля взглядом острые коленки и тощие бедра — еб твою мать, Антон! В зале кто-то свистит. Арсений надеется, что это не его кипятильничек. — Людочка, дай «винстон» синий, пожалуйста! Это свинстон, Антон, думает с досадой Арсений, сглатывая слюну. Антон с болью высоко стонет, переминаясь; Арсений ерзает. Когда Антон возбужден, у него голос другой совсем, глубокий и нотками рычащий, но на этот, хоть и наигранный, Арс реагирует по любви. Команда Антона не выигрывает, потому что ребята из команды «Союз» здорово поют, но получает приз зрительских симпатий — даже если только в голове Арсения. Он позволяет себе задержаться и посмотреть еще немножко, когда выходят все команды сфотографироваться, и даже фоткает на телефон Антона в этой смешной уродской рубашке, чтобы похихикать потом. Он вываливается на улицу, кутаясь в пуховик. — Эй, девчонка в шестнадцатом ряду! Арс оборачивается, с изумлением видя привалившегося к стене Антона. Во рту синий свинстон, на ногах привычные шаровары. — Я была в первом ряду, — бросает Арс. — Наша команда называется «БВ». — Антон взмахивает сигаретой и улыбается. — Это «будь внимательнее». У Арсения тяжело бухает сердце, сжимаясь: ему Антон давно не улыбался открыто. Интересно, насколько распространяется его «будь внимательнее»? — Ты во время выступления посчитал, на каком ряду я сидела? — А ты сама-то знаешь, на каком ряду сидела? — хмыкает Антон и затягивается, не сводя с него взгляда. Арсений смеется переливчато и высоко, Антон слегка подвисает, расплывается в улыбке тоже, усталой и расслабленной. — Антон. — Ар…ина. — Арсений протягивает руку, и Антон с некоторым удивлением ее пожимает. — Вы хорошо выступили. — Скажешь, мы понравились больше, чем «Союз»? — прищуривается Антон. Арсений задумчиво улыбается. — Нет, «Союз» были смешнее, — честно отвечает он. Но ты понравился больше. Антон кивает: справедливо. Арсений спрашивает о дальнейших планах — Антон неожиданно рассказывает. Что хотят поехать играть в Центральной лиге, съездить на Кубок чемпионов и вынести там всех и, может, когда-нибудь они попадут на день открытых дверей ТНТ, кто знает… Речь у него быстрая и вся в блошках-паразитах, но энтузиазм переваливает через край, даже о сигарете забывает, и о самом Арсении забывает, так ему хочется поделиться, как он гордится своей командой и как много их ждет, его будто до этого никто об этом не спрашивал. Он чувствует укол вины, что смотрел и вроде как был во всем в курсе, но, возможно, недостаточно поддерживал вслух? Или Антон видит в нем случайного попутчика, как в поезде, которому можно рассказать все на свете, а в пять утра слезть с верхней неудобной полки и протащиться неустойчивыми колесиками тяжелого своего багажа, чтобы никогда не увидеться. Но легче немного становится, и взамен своего на душе чужая ноша про то, что гложет. Арсений в ответ делиться не спешит, Антону и не нужно; он вдруг дергается, швыряя обжегший пальцы бычок в лужу. — Переедешь? — запоздало переспрашивает Арс, кутаясь в шарф. — Наверное, — потерянно отзывается Антон. У него на лице какое-то недоступное осознание, будто он только сейчас вслух произнес то, о чем давно думал, и это стало объемным и существующим где-то помимо его головы. — Не страшно? — у Арсения во рту горько и кисло, в груди жмет, но отчего-то не так сильно, как ему кажется. Он будет в порядке. — Страшно, конечно, — фыркает Антон и чешет затылок, хмурится, тихо бормочет: — Может, предложу другу поехать со мной… — Вот этому очкарику? — Арсений вздергивает голову, впиваясь в него взглядом. Антон угукает, а потом смотрит на него в ответ вопросительно. — Мне показалось, вы дружите, — Арсений отмахивается, но лениво, ему не до отмазок. — Ага, да, дружим, — Антон кивает головой заторможенно. — И ему предложу. Арсений замирает, перебирая всех в голове, о ком мог говорить Антон. Предположить себя хочется в первую очередь, потому что надежда в душевной теплице еще теплится. Он судорожно думает, как бы спросить, но ничего осторожного в голову не приходит, и поэтому он только широко вымученно улыбается: — Здорово, когда есть кому предложить идти дальше. Как думаешь, они согласятся? — А ты бы согласилась? — Антон вытирает нос рукавом. — Не знаю. Димка еще может, а у… второго черт знает что в голове. Арсений смотрит на него во все глаза, почти не слыша из-за бьющегося в ушах сердца. В животе сладко сводит глупое «обо мне», и он прячет дрожащие пальцы в карманы. — Согласилась бы, наверное, — он опускает глаза. — Если бы мне кто-то настолько нравился, чтобы хоть на край земли. — Романтично ты Москву назвала краем, — смеется Антон. — Я имею в виду, вот этот Димка с тобой участвовать же будет, — тихо говорит он, крутя ключи в кармане. — Работать вместе и все такое. Если бы мне там особо делать было нечего, то только за любовью поехала бы. Не искать в смысле. Браво, Арсений, почти признание. — Я понял. Когда Арс решается поднять на него глаза, Антон — олицетворение неуверенности: жмется к стене, топорщится весь в лицевых задумчивых складках, покрасневшие от холода пальцы едва друг друга греют, а потом Антон чему-то вдруг улыбается и скользит руками в карманы, шарится там, и лицо светлеет счастливо. Он выуживает маленькие белые варежки, тут же напяливая на себя, а потом переводит взгляд на Арсения и слегка тушуется, розовея. — Это девчонки за любовью ездят, — неуверенно предполагает он и тут же машет согретыми ладонями: — Знаю, знаю, все че ты щас скажешь! Я просто подумал, если работать, в Москве перспектив же больше. — Как и конкуренции. — Блин, да. — За любовью люди и на Марс летают, — задумчиво повторяет Арсений мамины сказки про принца на белой ракете и замолкает, катая тяжелую мысль в голове: стоит ли это того? А Москва того стоит? Рациональная клетка мозга говорит, что только ради Антона без плана и цели ехать нахуй надо, а сердце уже вопит, что хоть на Марс. Где родился, там и пригодился, разве нет? — Он не такой, — отзывается Антон тихо. Между ними стена из рефлексии, усталости и черствой однобокой влюбленности, сквозь которую они перебрасываются фразами, долетающими до собеседника медленно, как под водой. — А какой? Антон молчит достаточно долго, чтобы у Арсения начали подмерзать ноги. Он знает, что ничего такого он не скажет, потому что в установке «Арсений — друг» они прожили так долго, удобно, и установка эта не сломалась, когда они ее переросли, растянулась во что-то болезненное и непонятное. И стягивать ее как омертвевшую кожу не хочется и страшно, и лучше остаться в ней, не подставляя нежную беззащитную новую кожу острому ветру мнений, — греет вроде. Арсений учитывает вариант, где Антон из скорлупки вовсе не вырос и это не скорлупка вовсе, а вполне себе гетеро-доспех. — Не знаю, — хмыкает Антон. Арс удивленно мычит в шарф. — Смеешься, да? — отвлекается Антон от своих мыслей, чтобы взглянуть на него, Арс качает головой, и Антон погружается в себя обратно. — Он умный до пизды вообще. Не поедет со мной никуда, если не будет уверен… во мне. — В тебе?.. — В перспективах, может, — соскальзывает Антон. — Но и во мне. Наверное. — Я думаю, он в тебя верит, — улыбается Арсений. Антон тоже улыбается, потирая ладони друг о друга, чешет варежкой покрасневший нос. — Он хочет стать актером, — шепотом признается Антон, и это вдруг бьет по всему Арсению такой волной под дых. Он свою эту мечту рассказал несколько лет назад на пьянке, когда язык как сладкое помело, которым они закусывали, и Арсений разболтался вдруг, что любит представлять себя другими людьми, и в школе как-то играл в социальном театре, а Антон вдруг заинтересовался и попросил показать «ну че-нибудь, Арс, вставай на стульчик!». Арсений вроде тогда забрался на стульчак и едва не развалил унитаз, грохнувшись на Антона, и они много смеялись, обнимая друг друга как сцепившиеся крабики, а на утро он со стыдом думал, что слишком много всего рассказал. Прошло столько лет уже, когда он кусал язык и предпочитал слушать и стонать, выкинул ту детскую мечту из головы, но, оказывается, не Антон. — Можно взять курсы, — продолжает Антон, начиная расхаживать в метровом тупичке. — Или вообще поступить в театральное. — А ему денег хватит? — фыркает Арсений. — Я хочу, чтобы он был уверен во мне, — повторяет Антон. — Во всех смыслах. Если я еду за мечтой, то и он должен, понимаешь? Арсений зачарованно смотрит на него. Он правильно понимает, что… — Антон… — ошалело шепчет Арс. — Ты совсем спятил? Это абсолютно не то, что говорят незнакомцы друг другу, но это вырывается прежде, чем он успевает подправить: — Зачем тебе это? — Он мой друг, — уверенно отвечает тот. — Ты хороший, Антон, — Арсений опускает глаза. — Ты бы сделал это для каждого друга? Он не знает, задает ли он вопрос или утверждает, надежда быть кем-то для него особенным тянет за язык, перегибая, но Антон, то ли не замечает, то ли не обращает внимания на его бестактность. Ответ тоже знает, но то, в какую форму его облачит Антон, — самое важное. Антон шоркает и молчит, блуждая взглядом по лужам и мусорным бакам, в конце останавливая взгляд на наблюдающим за ним Арсением. На лице странное выражение какого-то понимания — так, наверное, выглядел Менделеев, увидевший таблицу во сне — до чего-то дошел, но хуй его знает, до чего именно. — Не для каждого. Он… лучший. — М? — он издает самому себе непонятный скулеж, на Антона смотреть боится — вдруг увидит там что-то? — Друг, — поспешно добавляет Антон. Арсению кажется, он теряет смысл слова «друг». — Так и не скажешь, — бормочет он. — В смысле? — вскидывается Антон и повторяет с напором: — Мы друзья. Арсений невнятно пожимает плечами. Он не вправе советовать что-то или идентифицировать отношение Антона как что-то, безусловно, значимое, и вмешиваться, и вообще. — Было приятно познакомиться. Лицо Антона растерянно вытягивается. — Стой! Уже? Арсений грустно улыбается: — А у тебя был час оплачен? Антон смеется тоже и шагает к нему, распахивая руки для объятий, но тормозит за мгновение: — А обняться можно? — робко спрашивает он. — Иди сюда, — приглашающее поднимает руки Арс, и его сгребают в бережную охапку. — Спасибо, — шепчет Антон в его макушку. — Ты очень помогла. — Чем? Антон пожимает плечами. — Одно дело думать о чем-то, а другое — сказать, чтобы это стало правдой. — Обычно о планах не рассказывают, вдруг не сбудется, — отлепляется Арсений от Антона, отходя на пару шагов. — А я наоборот, поверил, — улыбается Антон так солнечно, что у Арсения тоже расцветают внутри лютики.