Метаморфий

Здесь нет стробоскопов, превращающих все в эпилептический калейдоскоп, свет мягко обнимает его за скукоженные зябнущие плечи, и Арсений съеживается сильнее: в своей тревожности он уверен, что на его заклеенные черными крестами соски все пялятся. Ему кажется, что он пришел слишком рано, хотя на самом деле опоздал, не в силах решиться на полупрозрачную рубашку — Арсений не считал себя сексуальным и не привык к подобной вульгарности, максимум, что он себе позволял — узкие джинсы с дырами на коленях и новые коровьи ботинки. Он и не выделяется — вокруг у всех обнаруживается такая перчинка, что перечницы бы языки постирали далеко не в ласке, но в магии черного; Арс краснеет, отводя взгляд от парня в портупее на голую грудь. Паша отвлекается от почти обнаженной, за исключением полосок латекса, девушки, покрытой плотным слоем серебряных блесток, и приветственно машет ему рукой. — Отлично выглядишь, — шепчет он, склоняясь к нему, и подмигивает подведенным глазом. Арсений блуждает взглядом по его бледной груди, едва скрытой пиджаком в пайетках, и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. — Довольно скромно, — улыбается девушка и протягивает ему руку: — Привет, я Ляйсан. — Я не знал, что это кинки-пати, — неуверенно говорит Арсений, пожимая маленькую ладонь, и косится на Пашу: — Мне об этом никто не сказал. — Это не совсем так, — Ляйсан улыбается, — нам пока до них далеко, но мы работаем в этом направлении. Арсений оглядывается в поисках бара — здесь, как говорилось в древней сценке Камеди, еще надо выпить, хоть он и не планирует становиться богиней дискотеки. Люди стекаются к маленькому возвышению, мало напоминающему бар, но по торжественной музыке вполне смахивающему на бар-мицву. Иногда Арсений думает о дурацких стартапах и грустно вздыхает, когда их кто-то реализовывает раньше него — и не то чтобы он собирался это делать, но получать роялти, а не макдаковский роял или роял-канин, которые он может позволить на свой доход, было бы здорово. Еврейский бар «Мицва» — увы, продано, ресторан японской еды с БДСМ-практиками «Сушибари» — здесь Арсений гордится собой пока что вполне обоснованно, «Питербургер» — затасканный каламбур и вполне существующее место, «webrator» — для секс-шопа онлайн, «Еблепиха» — линейка смазок с облепихой, ну так, для души, «еблепихта» туда же — на любителей. Или открыть кофейню на вокзале «Самый поездатый кофе» и продавать там «экспрессо». На сцену аккуратно выводят человека с завязанными глазами. Чувствуя любопытные внимательные взгляды, он поводит широкими голыми плечами, убирая руки за спину, встряхивает русой кудрявой челкой и неуверенно улыбается. — Что он там делает? — оторопело спрашивает Арсений. Глаза вылезают из орбит без сахара, когда он замечает, что на нем юбка до середины бедра — или как правильно, килт? Хотя определенно «пиздец» будет вернее. — Пойдем-ка. — Паша тянет его за руку к толпе, и Арсений, шатаясь и спотыкаясь как бычок, бредет за ним следом, не смотря под ноги. Он жадно смотрит на рыжие прозрачные волоски на острых коленках, злится на всех остальных, что они тоже смотрят и внимают тихому голосу ведущего — Арсений не понимает ни слова, не замечает ни его, ни столпившихся людей у подножья сцены. — Это вроде повторного эксперимента, — негромко говорит Паша и кивком указывает на формирующуюся очередь; у каждого заклеен рот широкой полоской черного скотча. — А в чем эксперимент? В том, что Антон их обнюхает, и?.. Он надеется, что скрежет зубов не слышно за успокаивающей музыкой. — Что он выберет того же, что и выбирал. На его лице, видимо, отражается такая мучительная работа мозга, что Паша хмыкает и выуживает, как кролика из шляпы, скотч. — Меня? — упавшим голосом спрашивает Арсений, с опаской глядя на скотч. — А почему именно Антон? А это зачем? — Чтобы ты себя не выдал. А теперь рот на замок. — Паша громко отрывает полоску скотча, и Арсений не успевает пикнуть, когда эта штука оказывается на нем. — Вот я тебя и склеил, наконец. Антон на сцене внимательно прислушивается, хмурится, не улавливая наверняка знакомых ему Пашиных интонаций. Паша подводит его к концу очереди, бросая одного разглядывать хихикающих даже с заклеенным ртом девчонок и немногочисленных мрачных парней. — Он такой секси в этих берцах… — слышит он шепот девушки в кроличьей маске. Ее подружка кивает, голодно осматривая грубые ботинки на ногах Антона, в которых он кажется просто громадным, и черные гольфы, плотно обхватывающие жилистые икры. Интересно, есть ли что-то под этим килтом, или Арсений слишком извращенец? Ну, учитывая сколько он бухает сладких сетов, в душе он тот еще шотландец — хотя для такого педика наверняка ближе свитшот. Когда ведущий — Арс только сейчас замечает на его футболке надпись «в рот берущий» и тихо фыркает, — приглашает на сцену первую девочку, сердце подскакивает к горлу, увеличивается от стука, по тревожным ощущениям, раза в два. Арсений сглатывает. Антон наклоняется к ее шее, проводя носом в нескольких сантиметрах от кожи, шевелит смешно самым кончиком и морщится, качая головой под жидкие — всем насрать — аплодисменты. А что, если Паша наврал, и Антон вовсе не его выбрал? Смысл же в том, чтобы свести пару, и логичнее было бы взять кого-то из совпавших, чтобы подтвердить их выбор, а не дурацкого вездесущего Антона в дурацкой соблазнительной юбке, под которую хочется скользнуть ладонями. Все романтичные мечты Арсения рушатся на втором же парне, на котором Антон зависает, обнюхивая шею и чуть ли не тычась в него всем лицом. — Кажется, он? — неуверенно спрашивает Антон, отворачивая лицо к залу. — Я не знаю! Можно пока этого оставить? Помогите мне! Он обиженно выпячивает губы, но улыбается подошедшей к нему девушке. Арсений косится на Пашу, наблюдающего за Антоном с интересом исследователя. Трех девушек Антон пропускает, даже не принюхиваясь особо, извиняется с улыбкой, ведущий шутит, вдруг Антон отрекся от той самой — тот уверенно качает головой и слепо оглядывается на парня, так и стоящего за спиной. Следующего парня он нюхает чуть внимательнее, но тоже качает головой. Девушке с облаком белых волос утыкается почти в макушку и слишком тепло шепчет «привет». Арсений сжимает челюсть и отворачивается. Чем ближе его очередь, тем нервнее ему становится. Если здесь все, чьи футболки нюхал Антон, то выбора у него остается все меньше — ну, кроме того парня в цепях, успевшего сорвать со рта скотч и шепотом послать возмутившегося ведущего. Паша ему подмигивает и кивает на сцену. Арсений переводит взгляд туда же, где ведущий машет ему рукой. Арсений трусливо поджимает хвостик очереди и малодушно радуется, что искусанные губы под скотчем не видны, а потные руки можно спрятать за спину. — Наш следующий претендент на сердце Антона! — Ведущий шагает к краю сцены и протягивает ему руку. — Давай же, подходи, трусишка. Арсений медленно поднимается, смотря под ноги, и становится в паре шагов от Антона. Парень за его плечом — почти кандидат Антоновых дел сердечных — ему подмигивает. — Привет, — тихо говорит Антон и несмело улыбается. Он поводит головой растерянно, видимо, Арсений стоит слишком далеко, чтобы уловить его присутствие, шагает поближе, спрятанные за спиной руки инстинктивно дергаются — ведущий делает страшные глаза, когда Арсений тянется поймать их. Арсений приподнимается на цыпочки, а Антон привычно склоняется и случайно попадает носом ему в щеку, смеется неловко, а потом опускает голову еще ниже и втягивает воздух у его шеи. Мягкая челка щекочет ему лицо, и Арс тихо хихикает, но замирает, когда кончик холодного носа самой родинкой утыкается в нежное место между челюстью и ухом. Пустая его голова напряженно вспоминает, так ли всех касался Антон и касался ли вообще. — Это ты? — шепчет Антон, ведя носом ниже, обводит кадык. Теплые сухие губы касаются бьющейся жилки на шее, — кажется, во всем зале дышит только Антон, вдыхающий его запах с упоением поднявшегося из глубины двадцати тысяч льё без кислородного баллона. Он собирает его тепло губами, улыбается с нежным счастьем, поднимает голову, чтобы взглянуть на него, забыв, что глаза его завязаны, — но он все видит. Антон ныряет носом в вырез расстегнутого воротника, вжимаясь в ямку между ключиц, и только это теплое тяжелое прикосновение не дает ему растечься лужей у его ботинок. Антон не сдерживает руки более, касается его талии невесомо, и Арсений подается прикосновению, то к ладоням, то к его лицу, вытягиваясь в струнку от напряжения. — Это ты. Арсений издает невнятный скулеж. — Воу, полегче, большой парень, — приходит в себя ведущий, — не съешь его. Это было горячо. Арсений громко выдыхает носом, когда полуобъятия с неохотой распадаются, выпуская его. Пальцами Антон задевает его холодные и мягко сжимает мимолетом. — Я могу снять повязку? — хрипло спрашивает Антон. Ведущий неловко кашляет. — К сожалению, у вас не было совпадения, — говорит он. — Ты сможешь снять повязку, если этот красный парень согласится. О, он выглядит испуганным. Он мотает головой. Арсений выпучивает глаза, чтобы тот перестал озвучивать все его действия. — Я напугал тебя? — Большая ладонь снова обнимает его пальцы. — Руки ледяные… как всегда. Арсений выдергивает руку и спрыгивает со сцены под улюлюканье ведущего. — Ну что? Кто хочет попробовать следующим? — слышит Арсений перед тем, как хлопнуть дверью туалета. Морщится под скотчем от боли в натертых новыми ботинками ногах. Антон чуть ли не с ноги открывает дверь секундой позже — Арсений даже не успевает ни снять скотч, ни придумать, что делать дальше. Антон обшаривает взглядом маленькое помещение и вспыхивает радостью, когда находит замершего в углу Арса. — Так и знал, — с невыносимым удовольствием произносит он и заламывает брови: — Я тебя напугал? Арсений мотает головой и подцепляет полоску скотча. — Как ты узнал? Даже в полутьме Арсений видит его расползающийся на шею и плечи румянец. Становится легче от понимания, что он не один тут нервничает. — Я знаю, как ты пахнешь, — бормочет Антон и смущенно опускает глаза, комкая край юбки. — И почти выбрал того парня. Антон приобретает цвет благородного борща. — Ты не выбрал меня вовсе, — обиженно отвечает он. Арсений устало прислоняется к стене, скрещивая руки на груди. — Я узнал твой запах из кучи тряпок, — признается он и ядовито заканчивает, глядя в посветлевшее надеждой лицо Антона: — Но мы же друзья. — Да… Антон обнимает подрагивающие — от холода ли? — голые плечи и морщится, пережевывая это кисло-лимонное утверждение. — А там концепция поиска партнера, — напоминает Арсений. — И кого же ты выбрал? Антон звучит жалобной брошенной в колодец Жучкой, и Арсений крепче стискивает руки, чтобы его не тронуть. — Пашу. Антона передергивает. — Тебе он нравится? Безнадежность в его голосе причиняет почти физический вред, кромсая сердце на бьющиеся друг с другом кусочки. Арсений не понимает, что случилось, и почему Антон стал вести себя так, будто что-то к нему чувствует, почему это произошло сейчас — или только сейчас он стал замечать, — и почему он тогда продолжает спать с девчонками. — Чего ты хочешь? — устало спрашивает Арсений. — Это значит — нет? — Антон облизывает губы, неуловимо подбираясь. Он вроде и не делает и движения, но все равно оказывается слишком близко — может, это Арсения толкает вперед. — Ты не… не против того, что я, возможно, не только по девушкам? — бормочет Арсений. Антон закатывает глаза. — Ты придурок, что ли? — мягко спрашивает он. — Но ты так реагируешь на Пашу… — Арсений облизывает липкие невкусные губы, мечась взглядом от внимательных глаз к проступившим от упоминания Паши желвакам. — То, что мне не нравится один пидор, не значит, что я гомофоб, — хмурится Антон. — И что мне не нра… — Наконец-то! — Вваливается в туалет Паша в лучших обычаях и традициях мелодрам. — Идемте. — Вот поэтому и не нравится, — бросает Антон; Арсений предпочитает оставить эти слова на вечернюю дрочку. Паша тащит их за столик перед сценой. В пряном воздухе разливается мускусный запах, дурманящий голову похлеще черного рома: Арсений, облизывая губы, чувствует его вкус. Антон на него оглядывается — глаза у него темного хмеля. Ляся на сцене перенимает эстафету у ведущего, представляя свое шоу. Арсений хлопает со всеми, ощущая на себе чужие взгляды — Паша подмигивает ему и отворачивается к сцене, где красными резкими вспышками вылепливается геометрия движений, обмякает в следующую секунду, чтобы фениксом вспыхнуть снова. Биты стучат в его груди, девушки в коротких шортах двигаются слишком смущающе и в красивом смысле вульгарно. Арсений опускает глаза, чтобы вспыхнуть еще сильнее от вида задравшейся юбки Антона, который не заботится о мэнспрединге, и впервые Арсению хочется не долбануть по раздвинувшему ноги на два сиденья мудаку, а оказаться между бедрами. Грудь Антона вздрагивает от смешка — Арсений видит это, а не слышит, — и он отупело переводит взгляд с краешка черных выглядывающих боксеров на его лицо, и Антон, конечно, смотрит прямо на него, едва усмехаясь. А потом дразняще скользит мокрым языком по губам, взглядом облизывает его лицо, шею, где совсем недавно были его губы, удивленно вылупливается, похоже, только сейчас замечая черные кресты на сосках. Арсений пьяно тянется к краю юбки с самым чистым помыслом поправить, но Антон перехватывает его запястье у самого бедра. — Что ты делаешь? — Ничего, — он выдергивает руку, хватает со стола шот, только чтобы заняться чем-то и глотает, не внюхиваясь даже, хотя обычно пьет за несколько глотков. Горло обжигает крепким кокосом и сливками, но лучше пить, чем его нюхать. Он не улавливает смысл выступления, обжигаясь от чужой близости с двух сторон, и вибрация звонка кажется спасением. — Здесь запрещены телефоны, — напоминает Паша, наклоняясь к нему, пока Арсений возится, пытаясь выудить мобильный. — Это бабушка. — Арсений демонстрирует ему экран и выбирается из-за стола на воздух. Легкое прикосновение к внутренней стороне бедра ему, скорее всего, чудится. Он вываливается на воздух, тут же ежась от пронизывающего мартовского воздуха, и мажет пальцами по дисплею, боясь опоздать. — Алло! Слышишь? Сенечка? — воркует бабушка в трубку. Он улыбается — ей можно. — Привет! Как дела у вас? — Да все хорошо, стараюсь заниматься постоянно чем-то, — отмахивается бабушка. — О тебе все думаю и о Наташеньке. А ты обо мне вспоминаешь? — Конечно, — с тоской врет Арсений. В детстве бабушка была самым его лучшим другом, придумывая тысячу и одно развлечение и для него, и для его друзей: кто первый добежит до дерева, кто прыгнет с бревна в Иртыш без брызг, кто сделает подъем-переворот на турнике, кто поможет ей вымыть полы… Они были в таком восторге от нее, что беспрекословно слушались — это было только в радость. А теперь все разъехались, и он бабушку не видел очень давно, а утратил магическую связь и вовсе лет в тринадцать. — Я тебя не отвлекаю? — с беспокойством спрашивает она. — Сережа сказал, что ты гулять идешь. У него сжимается сердце от грусти. С ним отец не говорит, но ведь рассказывает о нем бабушке? И беспокоится? — Ба, так поздно уже, — Арсений прикидывает, сколько у нее сейчас времени. — Одиннадцатый час уже, чего не спишь? — Да не спится что-то, — вздыхает она. — Ты прости, пожалуйста, что тревожу. Я вот вечером к Галине из третьего подъезда ходила, ты, наверное, уже не помнишь ее, она тебе в ухо свечки ставила, пирожков ей отнесла. И соседу нашему, Валерию Ивановичу, отнесла. Носки вам связать хочу, а ты хочешь? — Конечно, — улыбается он грустно. — Полосатые можно? — У нас только пряжи хорошей нет, — жалуется она. — Столько магазинов обошла. Ну ничего! Не жалуюсь! Все у нас хорошо, на дачу завтра поеду кота кормить. У нее голос живой и бодрый, а у Арсения горло сжимается. — Пытаюсь себя делами занять, чтобы не думать о старости. Старость, знаешь, грустная. Арсений сглатывает. — Ничего ты не старая, — бормочет он безнадежно. Бабушке уже четыре с половиной раза по восемнадцать, и она громко смеется. — А на сколько я выгляжу? — кокетливо спрашивает она: ну такая девочка. — На двадцать четыре, — улыбается Арсений. Он поводит озябшими плечами, и на них тут же набрасывают теплую куртку, будто кто-то сзади стоял и ждал знака. Арсений оглядывается, прижимая трубку к уху, обнаруживая курящего Антона. На шее у него болтается массивная цепь — где только обзавелся? Арсений глазеет на эту обезоруживающую наготу, пропуская весь бабушкин щебет. — Дурак, что ли? — шипит он. — Замерзнешь! Он дергается, пытаясь сбросить куртку и поймать одной рукой, но Антон, зажав сигарету между зубами, стремительно застегивает молнию, прижимая его руки к груди. — Не буду тебя отвлекать, — извиняется бабушка в трубке. — Слышу, ты там занят. Ты звони только почаще, пожалуйста, на той неделе вообще с вами связи не было, я спать не могла. Арсений виновато опускает глаза. Обычно ей Наташа звонит, а Арсений самый неблагодарный внук на свете и вязаных носков он не заслуживает. — Обязательно, — обещает он. — Хочешь, завтра позвоню? И послезавтра? — Так часто не надо, — вздыхает бабушка. — Я же знаю, у вас свои дела, совсем не до меня. Хотя бы раз в неделю бы. Он вырос, у него свои заботы и интересы, а бабушка живет их жизнью — их фотографиями, весточками, от звонка до звонка, слишком редкими приездами. «Ты позвонишь, и мне на неделю хватит», — говорит она. Антон смотрит на него внимательно и понимающе, прислушиваясь к разговору, как любопытный щенок. Кожа у него синеет как-то совсем нехорошо, поэтому Арсений торопливо бормочет: — Ладно, пока, целую, люблю, спокойной ночи! — Пока, Сенечка! Здоровья, счастья, любви, везения во всем, — пылко прощается она в своей вечной классике. Арсений сбрасывает, зубами пытается расстегнуть куртку хоть как-нибудь, вертится как уж. Антон смеется и помогает ему расстегнуть, и тихо охает, когда освободившийся Арсений тут же делает к нему шаг, обнимая и набрасывая полы куртки сверху. Антон кряхтит и пытается уместиться в куртке вдвоем, но горб крылатых лопаток все равно подставляется пронизывающему ветру. Арсений вжимает его в себя, пытаясь спрятать со всех сторон, дрожит тоже и от холода, и от того, что Антон вдыхает слишком сильно. — Ты меня нюхаешь? — Ты приятно пахнешь, — бубнит Антон. — Идем в тепло? — Мне и тут тепло, — капризно спорит Антон. Арсений гладит его замерзшую спину, обнимает за поясницу, мягко тянет обратно в тепло. Сейчас Снегурочка оттает и отойдет, с грустью думает он, но та липнет сильнее, обнимая руками-лианами. — Потанцуем? У Арсения заходится стуком сердце, ведь «потанцуем» это не братанское «го дэнсить». И будучи Ирой он звал Антона танцевать, даже зная, что тот не любит, а сейчас Антон смотрит на него в ожидании сам. Он кивает, и едва дождавшись, пока Антон закинет куртку в гардероб, игриво тянет его за цепь на шее. Антон охает, смотрит на него ошалевшими глазами, и Арсений ржет, пытаясь перевести все в шутку. Антон — так же в шутку — врезается в него сзади, прижимаясь горячей грудью к спине. Тонкая ткань рубашки не спасает ни от чужого жара, ни от опалившего ребра мимолетного касания руки. На сцене снова кто-то кого-то нюхает и вылизывает, Арсений успевает только удивиться, что ребята там уже без рубашек и все совсем не так невинно, как было у них, а Паша в качестве ведущего вовсе не спешит мешать им лизать друг другу подмышки. Антон достает телефон из-под резинки гольф и быстро что-то печатает. — Здесь запрещены телефоны, — хмурится Арсений недовольно: сейчас вот Антон совсем не в тему начал. — Да я напоминание себе ставлю бабушке позвонить, — оправдывается Антон и даже поворачивает экран к нему, чтобы он убедился. Арсений смеется и кивает, и Антон убирает телефон, опираясь на охнувшего Арсения. — Ну а куда я мог его деть? — пожимает он плечами и наваливается на него сильнее, хихикая, вжимаясь лицом в его грудь. Сосок опаляет горячее дыхание, и Арсений шумно втягивает воздух, вцепляясь в голые плечи Антона, на автомате поглаживая и царапая загривок. — Перестань, — рычит Антон, перехватывая его запястье. Он выпрямляется, стискивая его руку, и Арс отшатывается в испуге, что сделал что-то не так, хотя, ясное дело, сделал, но границы дружбы настолько истончились пунктирной линией, что нащупать их сложно. Граница эта словно линия специальной желто-синей ручкой, которую можно было стереть вонючим ластиком на другом конце, которую пытались стереть они оба, но она только размазалась и не пойми что уже написано было. Но это ладно, некоторые лезвием стирали, но Арсений никогда фанатом такого не был, — это слишком на себя внимание обращает. — Прости, — бормочет Арсений, смотря в напряженное лицо. Он оглядывается уже на выход, когда Антон мотает головой. — Нет, Арс, ты… — Антон шумно вздыхает и мотает головой. — Пойдешь ко мне? Раскрывает руки, приглашая то ли в объятия, то ли на близкий медленный танец под GSPD, который медленный, может быть, только для Барри Аллена, ему все равно, он с готовностью жмется ближе щекой к горячей груди. — Я скучал, — признается Арсений, обхватывая его за талию. Антон прочесывает его волосы пятерней и тяжело вздыхает: — Прости, — эхом откликается он. — Мне нужно было время разобраться в себе. — Какое клише, — хмыкает Арсений. — И до чего дошел? — Что ревновать к Паше — глупо, — бормочет Антон в его макушку. Арсения обжигает признание — ревнует, — не мог же он ослышаться? Касания становятся наглее, ползут выше к груди, прошибая от растревоженных любопытными невзначайными пальцами сосков до копчика. — Ты ревновал буквально полчаса назад, — выдыхает он, прижимаясь еще ближе. Наверное, хочет прихлопнуть ползущие ладони между их телами. — Людей меняет время, — отстраненно отвечает Антон. То, как они пытаются игнорировать Антоновы ладони на сосках, шумное дыхание, пробирающее Арсения до костей, отчего он елозит в чужих руках, Арсеньевы пальцы, прыгающие по поясничным ямочкам Антона — просто смехотворно. Кто-то врубает Оксимирона — Арс улыбается от школьной ностальгии: когда казалось, что все переплетено, а город стынет под подошвой. Его тексты всегда в сердце, в правду — сейчас, например, у них искра, буря, безумие… — В зеркале мелькает метаморф — я то красавец, то урод, в зависимости от углов и освещенья… Арсений вздрагивает, отшатываясь, оглядывается в ужасе — слышал ли кто? Смотрят ли на него? Кто там, за диджейским пультом? Он накручивает почти сознательно, видит же, что ничего такого не произошло, все вокруг дергаются под трек, только Антон смотрит на него обеспокоенно, продолжая тянуть руки. Откуда он вообще берет эти строчки в тексты? В планетарии? — Ты как? — с волнением спрашивает Антон. Арсений отстраненно кивает и кивает еще на невнятный вопрос Антона, и позволяет взять за руку и аккуратно потянуть к столикам. Он не хочет, правда, не хочет гаситься, но все внутри скукоживается, загибается внутрь как укушенный в нежный животик еж. — Эй, эй, что такое? — шепчет Антон ему в ухо. Его ладонь аккуратно гладит его лопатки, отчего он только изворачивается, не позволяя. Антон тяжело вздыхает, и касание пропадает. Урод, вне зависимости от углов и освещения. — О, вижу народ подтягивается к сцене! — восторженно кричит Паша, завидев их, и приглушает музыку. — Поднимайтесь сюда. Арсений оглядывается в поисках еще кого-нибудь, но желающих выходить на какие-то странные конкурсы не находится, он тоже не хочет здесь находиться. Паша игриво ведет кончиками пальцев по спинке кресла, подмигивает, улыбаясь: Арс сомневается, что он в темноте видит их, хотя должен был уже привыкнуть, что Паша видит все, а его пиджак — слепит. — Мальчишки на «А», я вас жду, — зовет он. Антон заглядывает ему в лицо в поисках одобрения или хоть капельки согласия, мягко трогает его за запястье только тогда, когда Арсений слабо ему улыбается. Антон подносит к его рту термоядерный по запаху шот и отводит руку, когда Арсений хочет его взять. — Пей, — глухо говорит он, чуть качая шотом, который смотрится совсем крохотным в его ладони. Арсений вопросительно переводит взгляд с сахарного ободка на внимательные темные глаза и сглатывает. Тревожный еж внутри пульсирует, электрическими иголками покалывая внизу живота — господи, блять, и Паша смотрит на них, затихнув. Арсений неуверенно приоткрывает рот, и Антон придерживает его за подбородок, наклоняя шот к его рту. Арсений глотает за один раз сорокоградусную крепость, кофе и жирные сливки, остающиеся пеной у его губ. — Шот «амиго» для моего братана, — возвещает Антон, стирая большим пальцем сладкий след с его губы. Если они братаны, то отношения у них попахивают инцестом. — Ага, — потерянно тянет Арс, большими глазами глядя, как розовые пухлые губы посасывают испачканный палец. — Голуби, ау, — насмешливо тянет Паша, — у меня тут для вас сладкое. Антон кивает на сцену — Арсений кивает ему. Паша усаживает Антона в кресло, символически привязывает руки к подлокотникам широкой петлей, из которой выбраться не составляет труда. — Сегодня мы задействовали два органа чувств: зрение и обоняние, — говорит Паша. — Сейчас мы попробуем осязание и вкус. Хотелось бы мне лишить кого-то из вас слуха, но, пожалуй, это больше понадобится всем нам, если вы понимаете, о чем я. Арсений хмурится, не понимая. Паша встряхивает баллончиком сливок, и с громким пшиканьем опорожняет его на голую грудь охуевшего Антона. Он забирает с протянутого Ляйсан подноса коктейльные вишни, клубнику и персики, высыпая все на Антона как конфетти. — Приятного аппетита, — ухмыляется он Арсению. — Руками трогать запрещено обоим. — Иначе что? — хриплым рыком звучит от Антона. Арсений вздрагивает, вставая сбоку от него на колени — исключительно ради удобства. Желудок, согретый текилой, требовательно урчит в ожидании еды, поэтому он даже не заикается, что Антона не дезинфицировали. — Иначе придется отшлепать, — хмыкает Паша. Арсению руки он затягивает туже, но того это мало волнует — он уже опускает голову, чтобы коснуться языком белого дрожащего от прерывистого дыхания островка над пупком. — Ар-рс. — Антон сжимает пальцами подлокотники, ерзая. Липкая сладость тает на языке слишком быстро вместе с надеждой не касаться языком кожи: вряд ли его отсюда выпустят, пока он не вылижет дочиста. — Ешь больше, — шепчет Антон. Арсений ловит скатившуюся клубнику почти у пояса юбки, качается, не удерживая равновесия, упирается лбом в значительную твердость. — Блядь. Арсений переводит дыхание, не меняя позы; у Антона дрожат бедра. Краем глаза он видит, как Антон перебирает пальцами, может, удерживая себя от попытки коснуться. Персик выскальзывает из-под губ, и ему приходится уткнуться носом между ребер, чтобы поймать. Брызги вишни с его подбородка стекают на трепещущий живот, и он стирает след языком. В сочной липкости ягод, полумраке, в котором светится тело распластанного изможденного Антона, в его запахе и глухих низких стонах Арсений тонет, погружаясь в горячечный транс вылизываний и острых подлых покусываний, от которых тональность Антона взмывает к потолку. Антон тихо вздрагивает от щекотки и от мокрых мазков языка, спускающегося ниже. В порыве какой-то ебанутой шалости Арсений касается языком его стояка сквозь ткань. Шершаво и невкусно, но запах терпкой шерсти и едва слышный стон сводит его с ума. — Там тоже были сливки, — бормочет он и лижет снова, почти обхватывая губами. Антон запрокидывает голову, раздвигая ноги, и Паша мгновенно ради приличия действительно пшикает остатками сливок прямо на пах и каплями орошает колени и обнажившиеся бедра. Арсений всасывает ткань юбки и боксеров, намеренно цепляя зубами сквозь ткань, несильно, но ощутимо, и Антон срывается на скулеж. Он переходит к бедрам и коленям, давая Антону шанс слегка отдышаться, и, помедлив, кусает внутреннюю шелковистость бедра. Антон хныкает, елозит, но отодвинуться не пытается. За это Арсений вознаграждает его колени мягкими поцелуями. Арсений совсем не замечает, когда по другую сторону Антоновых бедер опускается кто-то еще. Зато замечает Антон, подпрыгивая от касания второго языка. — Че бля? — его голос, отвыкший от речи, мурашаще проезжается по загривку Арсения как наждачка. Арс, недовольный прерыванием такого успокаивающего увлекательного занятия, поднимает голову. Это тот ублюдочный парень, которого почти выбрал Антон! — Решил помочь, — ухмыляется парень золотыми грилзами. — И заодно забрать свое. Он кивает на Антона, и Арсений тут же ощетинивается: — Это мое. Парень очумело пялится на него серо-голубыми глазищами затяжное мгновение, Арсений пялится в ответ, не моргая даже, кажется, готовый на него прыгнуть. Хмыкает: — У него моя цепь. А ой. Арсений истерично хмыкает, переводя взгляд на Антона, — тот неотрывно смотрит на него. А потом одним рывком освобождает руку и кладет ее ему на затылок, поглаживая растрепанные волосы. — Не отвлекайся. Он намекающе кивает на оставшиеся белесые потеки на груди и бедрах, и у Арсения его взгляд выбивает все вопросы, вроде кто это, почему он дал Антону свою цепь, которая безусловно сексуальна, но все же, и что он, блядь, здесь делает. Арсений переползает к соску, дует, с восторгом наблюдая, как он топорщится, лижет мурашки; Антон стискивает его загривок, прижимая к себе, и выгибается навстречу. — Эд, бля, легче, — хрипит Антон. Арсений выпускает сосок изо рта, опуская взгляд: этот Эд, блестя глазами, втягивает мягкую кожу внизу живота, оставляя наливающийся засос. Арсений мстительно кусает сосок. — За что? — воет Антон. — За это, — Арсений кивает на Эда и кусает снова, на этот раз слегка выше. — Не ревнуй, куколка, — сипит Эд. Арсений фыркает на обращение, но Антон смотрит на него ласково и улыбается тихо, а на Эда так не смотрит и вообще не смотрит, поэтому он возвращается к груди, кусая мягче, но все равно остро, переходит на шею, куда не попало ни капли сливок, и Антон почти поворачивает голову к нему, смотря затуманенно и обвороженно. Арсению так хочется его поцеловать. В нем коктейль «амиго» для друзей, и Антон считает его каким-то извращенным другом, поэтому Арс не собирается ничего делать первым. Он перетекает снова вниз, замечая ладонь Эда под юбкой Антона — у него они не связаны, а Паша жрет попкорн на барном стуле, а не занимается своей работой. Арсений с обидой поджимает губы, и Антон стряхивает чужую ладонь со своих бедер, прочесывая волосы Арсения, массирует кожу головы. У него от наслаждения закатываются глаза, и он снова опускает голову на практически чистый живот без протестов, слизывая с засоса чужую слюну, смыкает зубы поверх и всасывает кожу, с удовлетворением слыша тихий стон. Он ласкает и лижет дорожку волос под пупком, прикрыв глаза, она соленая уже, чисто антоновская, вкусная; язык Эда на его языке ощущается бикфордовым шнуром, прошибающем до копчика. Арсений вздергивается, ошалело открывая рот, и Эд склоняет голову, голодно вторгаясь в его рот. Ладонь Антона на затылке, бывшая тяжелой, почти пропадает, позволяя ему отстраниться, Эд его не трогает вовсе, и из-за этого ему рвет крышу — Арсений наклоняет голову и отвечает. Антон сжимает его волосы и едва слышно рычит. Эд напористый и жесткий, пока Арсений пытается целовать в ответ, но у него из опыта только пять пьяных минут в темноте с Русланом, и, в конце концов он просто обмякает, позволяя вести. Эд одобрительно рокочет, поворачивает его голову себе удобнее, фиксируя под челюстью, сжимает, но целует мягче, без напора гидранта, и это неожиданно приятно, и он стонет ему в ухмыляющийся большой рот. Арсений не обращает внимания на свои затекшие руки, на колени, трясущиеся как костлявый холодец, что вертикально его держат лишь чужие руки. Антон с хрипом оттаскивает его назад, что он чуть не падает на задницу, но Эд перехватывает его за ворот. Тот трещит, и, конечно, рвется, обнажая его грудь почти до сосков; Арсений сжимается от их тяжелых ненасытных взглядов, умоляюще оглядывается на Пашу, совсем не вывозя происходящее. Тот поднимает брови — заканчивать? — и хлопает в ладоши, не дожидаясь ответа. — Арс! Арс! Арс! Арсений ускоряет шаг, петляя между людьми, сбегает к черту — черту он уже пересек, дальше некуда уже. — Арсений! — окрик Антона тормозит его в полсекунды; он медленно опускает ногу, разворачиваясь. — Да? Прости, я просто… — Ты как? — Антон его не трогает, но наклоняется, силясь рассмотреть в темноте его лицо. — Сорян за Эда, он придурок! — Откуда он взялся вообще? — выпаливает Арсений, чтобы не думать о том, что он только что вытворял. В голове блаженная искрящаяся эйфория без толики сожалений, и он едва стоит на ногах, хочется смеяться, идти, лежать, смотреть на Антона, обнимать его, подышать, бежать, прятаться, не смотреть ни на кого и не говорить с месяц. Антон пожимает плечами, извиняющееся улыбаясь: — Подкатил, когда ты вышел. Но ты не обращай на него внимания, он типа да-да, нет-нет, а ты ему понравился. Заканчивает он, впрочем, без улыбки и со скрежещущей сталью в голосе. — Я нет, — вылетает из Арсения. Он, кажется, вообще ничего не соображает уже. Из трех основных реакций: бей, стой, беги, у него работает последняя. На лице Антона отражаются вселенская скорбь и вина, он чешет затылок, весь перепачканный и липкий, но Арсу вовсе не хочется почему-то его облизывать: как-то все слегка непонятно и нуждается в рефлексии, рефлексы толкают его на выход. Он почти отсосал Антону, лизался с незнакомым парнем, пока Антон на него смотрел, и сейчас тот не хочет его ударить и ведет себя не гомофобно, и, кажется, Антон вообще не был против и хотел тоже, и хотел Арсения, и это слишком для сегодняшнего вечера. — Тебя проводить? — спрашивает Антон с беспокойством. Арсений мотает головой, потерянный и недоцелованный. — Мне надо проветриться. — Уверен? — Рука Антона дергается к его ладони, но останавливается, не коснувшись. Арсений ценит это. Ему просто необходимо перестать быть в центре внимания, исчезнуть, поэтому он кивает и сбегает, едва успев накинуть пуховик. — Напиши, как доберешься! — кричит вслед Антон. Арсений далеко не уходит: его трясет настолько, что руки перед глазами расплываются, истончаются, мир слегка подскакивает, а волосы бьют по лицу спутанным комком. Он останавливается, обхватывая себя за узкие плечи. Живот скручивает мучительным спазмом. Таких ситуаций Арсений стремился избегать, превращаясь обратно в себя при одном намеке на месячные, но сейчас его настоящее тело казалось слишком далеким и недостижимым, туманно-призрачным, и он не мог сосредоточиться, чтобы дотянуться до себя. Грудь тяжелеет, наливается болью, низ живота тянет, будто к нему подвесили неподъемные гири, в трусах становится неприятно-мокро, и это просто пиздец. — Подвезти, красотка? — кричат из проезжающей машины. Он их посылает и морщится от улюлюканья. В отражении стекла витрины на него смотрит, кажется, Арина. Думать уставшей трезвеющей головой не хочется, он лишь надеется, что метаморфозу никто не видел и что он это контролировал — потому что, он не уверен, — что все его проблемы рассосутся сами собой, надо только найти круглосуточную аптеку. У Наташи при месячных еще диарея обычно, но Арс надеется, что его пронесет — в лучшем из возможных смыслов. «Восемьдесят процентов проблем решаются сами по себе, а двадцать не решаются вовсе», вспоминает он цитату из какого-то пупа. Иногда бывают такие моменты, когда надо подумать, но делать этого совершенно не хочется, можно подумать когда-нибудь потом, когда станет что-то яснее, а у него во рту сладко и сухо, а в голове неразбериха, а Антон смотрел на него, и это волнующе и удивительно. И Эд еще этот. От воспоминаний сердце колотится в ушах, Арсений загребает с крыши машины пушистого снега и тащит в рот, глотает ледяную кашу, не жуя, и умывает лицо остатками. Он шлепает огромными ботинками вдоль улицы, аккуратно переставляя ноги, чтобы не соприкоснуться кожей белья, и завидует Антону в юбке страшно, пусть и только промозглый март, он бы не отказался стянуть узкие в бедрах джинсы, наверняка оставляющие красные следы и вмятины на нежной коже. Зеленый крест кажется спасением, а девушка за кассой даже не комментирует мужскую одежду на нем и умирающий вид, но смотрит на него охуевшими глазами на просьбу о четырех капельках. — Девушка, четыре капельки чего вам? Арсений молча на нее смотрит, чувствуя себя погребенным под волной газлайтинга: сказал он то же, что и Наташа обычно просит, он как-то раз с ней в аптеку заходил за гематогенкой, а сейчас на него смотрят, будто он сморозил чушь какую, он так себя и чувствует, заливаясь стыдом. Сзади заваливается еще какой-то парень, и все обрастает совсем дремучей неловкостью, а упаковка тампонов за кассой подсвечивается ангельским сиянием. — Девушка, я все-таки не понимаю… — Лида! Только вторая аптекарша останавливает его от поползновения за кассу и попытки спиздить тампоны и обезбол, понимая его с полуслова, но воспользоваться уборной не разрешает, потому что ебучему именинному парню нужно зачем-то на склад за каким-то «перекларамеридоном», от которого тот, видимо, обосрется, и туалет ему нужнее. Ему нужно в туалет и напиться, а до дома далеко, хоть это и разумная идея (но вдруг он испачкает сиденье такси, убеждает он себя), поэтому он устало бредет назад, прижимая ладонь к животу «животик, не боли», попутно проверяет баланс карты. Возвращаться в клуб в той же одежде глупо и опасно, но все магазины уже закрыты, а его не для помоек мама растила. На входе Пашиной вечеринки продают и сдают в аренду кинки-костюмы, которые, разумеется, стоят как крыло боинга, но хоть денег у него как он сам и наплакал, Арсений берет себе кожаные шорты и ботинки. По пути в уборную он прикидывает, насколько позорно будет застирать белье в раковине, но, к счастью, все оказывается не таким страшным, как он себе представлял. Когда он более-менее чистый и уверенный в себе выползает из туалета, оставив любимые джинсы и новые ботинки за бачком, обстановка больше напоминает оргию, чем приличную тусовку. Он тут ненадолго, всего лишь запить «пенталгин» несколькими шотами и оправдать покупку неоправданно дорогих шорт. Ботинки он подарит Наташе на день рождения, поэтому об их покупке он не жалеет, но собирается откусить ей лицо, если ей не понравится. — Воды и текилу санрайз, пожалуйста, — просит он у бармена. Проглатывает таблетку и утыкается лбом в ладони, пережидая мучительный скручивающий спазм. — Вы в порядке? — участливо спрашивает бармен. Вокруг все слишком пьяные и увлеченные друг другом, поэтому, видимо, он не слишком занят гостями, но Арс не в ресурсе для общения. — Да, все путем, спасибо, — бормочет он, потерев лицо. — Водку, братан, пожалста! — слышится рядом слишком знакомый голос, и Арсений тяжело вздыхает: наивно было надеяться, что за час Антон отсюда куда-то денется. Но ему, конечно, хотелось думать, что Шасту тут делать будет нечего и он уйдет домой: разумеется, ему и без Арсения есть чем заняться. Попытка незаметно взглянуть на Антона оборачивается полным провалом сощуренных глаз, смотрящих на него слишком внимательно. — Откуда ты взяла рубашку? — пьяно, а оттого и слишком с наездом спрашивает Антон. Арсений обхватывает себя руками. На голую грудь с крестами на сосках он забил, решив, что в темноте не видно, да и по хуй вообще. Надо срочно что-то выдумать такое, но что?.. — На входе продают одежду, — огрызается он. — Показать чек? Лицо Антона скукоживается удивлением и стыдом, он даже забывает о стопке. — Блин, прости, я не подумал. Простишь? Ты же Арина, да? Он смотрит огромными оленьими глазами, очаровательными даже после выпивки, и Арсений, конечно, кивает, — он и не обижался. Все внутри кричит свалить отсюда и хотя бы подрочить — здорово прочищает перевозбужденные мозги — но его рот открывается для совершенно бессмысленного: — Как дела? Антон улыбается широко и зачесывает челку набок неловким движением непослушной руки. — Кажется, хорошо. Арсений смотрит на него, всего в потеках липких, ямочках, кудряшках, пьяного вусмерть и улыбается тоже, сдержаться невозможно, это же Антон. Антон опрокидывает в себя водку и качается к нему резко, занюхивая волосами. Чуть не врезается, успевая себя удержать за край барной стойки. Антон замирает, втягивая воздух внимательнее, спускается ниже к шее, и Арсений, остолбенев, пялится на его взъерошенную макушку. Блядь! Он отстраняется, чуть не падая со стула, но рука Антона ловит его за талию, придерживая, чтоб он не ебнулся. — Так странно… пахнешь как он, — бормочет Антон, не замечая его паники. Арсений молится, чтобы Антон этого не запомнил. — Как кто?! — голос взмывает до визга, и Арсений пристыженно примолкает, мотая головой обернувшемуся к ним бармену. — Как мой… — Антон отстраняется, вытирая нос рукой, будто пытаясь стереть запах. — Арсений. Мой друг Арсений. Антону бы новости вести. — Какой Арсений? Тот друг, про которого ты рассказывал? — с волнением спрашивает Арс. Свою ебанутость в желании сто тысяч раз транслировать в голове «мой Арсений» он собирается оправдывать месячными. — Та-а, — тянет Антон. Его, очевидно, размазывает: глаза как мутные выпитые бутылки, язык скользит по сухим губам, не вмещаясь в рот, а сам он покачивается не в такт. Его бы на воздух. Арсений сползает со стула, забывая о всех своих попытках в допрос, и аккуратно берется за локоть. — Антош, плохо? Может, выйдем? Антон булькает что-то невразумительное, поэтому Арсений подхватывает его, обнимая за пояс и забрасывая руку на плечо. Арсений сейчас слишком маленького роста, чтобы держать его крепко и стойко, поэтому он старается сделать все хотя бы быстро, почти волоча Антона на улицу. — Постой тут, — он оставляет его у гардероба, опускаясь на корточки. — Где номерок? В носке? Антон хохочет, пока Арсений ощупывает его икры в поисках номерка, но кроме телефона ничего не находит. — Антон, где твоя одежда? Антон упирается потным лбом в стену, закрыв глаза. — Антон, пожалуйста! Где твоя одежда? — Арс опасается его тормошить, потому что ему, очевидно, плохо, и добавляет металла в голос. — У Па-аши, — тянет Антон. Искать Пашу сейчас бессмысленно, поэтому он несется в туалет, вытаскивая свои джинсы и ботинки, о которых успел позабыть. Когда он возвращается, надевать на Антона джинсы занятие уже неблагодарное, поэтому он застегивает на нем выторгованную без номерка у гардеробщицы Антонову куртку, и вызывает такси. — Тошнит? — с опасением спрашивает Арс. Антон обычно не напивается до блевоты, но сейчас, похоже, тот самый случай, и он на всякий случай держит руку над кнопкой «отменить заказ». — Нормально, — вполне себе твердо отзывается Антон. Его тон внушает надежду, поэтому Арс аккуратно тянет Антона на улицу, как дурак прижимая ком из джинсов и ботинок к груди, кончиками пальцев удерживая телефон. Антон вдруг сгибается, но не блюет, — хотя Арсений не может определиться, хорошо это или плохо, — и вытаскивает свой телефон из гольф. Вышедшая покурить девушка оценивающе глядит на Антона, потом вздыхает, бросив взгляд на ком одежды в руках Арсения, и пропадает в служебном входе, чтобы минуту спустя вынести им пакет: опционально для рвоты или одежды — Арс выбирает одежду, решая проблемы по мере поступления. Антон копошится в телефоне и в такси и пыхтит, старательно высовывая язык, не попадает по сенсорным кнопкам. Лисьи хвосты фонарей мягко ласкают его лицо, и Арсений плывет в атмосферности тихого радио, пустых улиц и лениво-нежного созерцания ночной бархатности. — Куда мы едем? — устав бороться с непослушными пальцами, бормочет Антон. — К тебе. Антон озадаченно тупит в окно: — А откуда ты знаешь, где я живу? Арсений мычит что-то между «Паша» и «ты сам сказал», но Антон уже бубнит протесты о том, что не собирается домой, ему туда не надо, и Арсений едва успевает словить пьяное тело, собирающееся пролезть между сидений для просьбы смены маршрута. — А куда ты хочешь? — устало вздыхает он, растревоженный резкими движениями. — К Арсению! — без запинок выдает Антон и поворачивается к нему, глядя большими блестящими глазами. — Мне к нему надо. — Антон… — опешив, шепчет Арсений. В полной влюбленного воя голове мыслей не слышно, и он выдавливает тонким голосом первое попавшееся: — Ты пьяный же сейчас. Антон хлопает глазами, пытаясь вникнуть в его слова: — Да, ты права… ему не понравится… щас позвоню тогда. У Арсения екает сердце. Он пялится, как Антон снова тычет пальцами в экран, щурясь в темном цвете фона на прыгающие по кочкам буквы. — Зачем? — Он не написал, ч-что доехал, — обиженно бормочет Антон, бросая на него жалобный взгляд. — А я может… может, волнуюсь! Арсений смотрит на него огромными глазами, отстраненно думая, что в их веке уже неприлично просить такое, личные границы, ресурсы, и вся эта прочая модная хуйня, которую взволнованный бубнеж Антона перевешивает с лихвой. Только когда раздается стандартная мелодия телефона, Арсений, смотрящий на увлеченного Антона, понимает, что он очень тупой. Он лезет в карман, отворачиваясь к окну, и возится, пытаясь выудить сотовый под ворчанье, что гудки идут, а трубку не берут. Он выключает звук, потому что сбрасывать совсем неприлично. Антон убирает трубку от уха, разочарованно глядя на экран, и набирает по новой. У Арсения вибрирует, и он со вздохом отключает и вибрацию, искренне надеясь, что Антон не срастит. «С тбой все хорошо» — всплывает сообщение от Антона и следом прилетает требовательное: «???» Арсений едва успевает смахнуть уведомление, как Антон заваливается на него на повороте. — У него такой же телефон, — замечает он, а потом задумчиво фыркает, отворачиваясь. Арсений пользуется моментом, чтобы написать спешное: «все ок был в душе не слышал». Он убирает телефон, исподтишка глядя, как лицо Антона озаряется улыбкой. Он кукожится на сиденье довольной гусеницей, сворачиваясь в комок и, кажется, собираясь заснуть прямо в машине, в целом удовлетворенный жизнью. — Антон, приедем сейчас, — шепчет он. — А че ты ваще со мной едешь, — бурчит Антон, глубже зарываясь в капюшон. Приехали — наехали. — Провожаю тебя домой, — удивленно отвечает Арсений. — Второй подъезд, пожалуйста. У нас оплата картой, верно? Водитель молча кивает. — Выходи, Антон. — Спасибо, — Антон шмыгает носом и притормаживает на улице, чтобы подышать. — Я как еблан себя веду, да? Прости. Ты классная. — Спасибо, — хмыкает Арсений. У него начинает сводить живот от холода и голода, от усталости и сонливости слипаются глаза, и Антон вроде уже адекватный — Арсению, пожалуй, пора. — Пойдем, — тянет Антон, распахивая дверь. — У меня пивас еще есть. Прощание замирает у него на губах, и Арс молча идет в подъезд. В конце концов, у Антона тепло, а за ним надо проследить, чтобы никакого пива, и еще желательно сменить тампон. Впрочем, когда он слышит храп отчима Антона, передумывает тут же — сегодня он не устает переобуваться. В прихожей он сгружает свои вещи на подставку для обуви, помогает Антону выпутаться из куртки и аккуратно вешает ее на плечики, опускается на колени, чтобы расшнуровать высокие ботинки. — Почему ты такая хрошая? — бормочет Антон, глотая буквы, и опирается на его плечи. — Ты мне нравишься, — честно признается Арсений, поднимая глаза. Он никогда этого не говорил Антону, и сказать это оказалось гораздо легче, в отличие от мучительного признания самому себе несколько лет назад, что ему нравится мальчик. Ему кажется, что он готов к любой реакции. Лицо Антона оказывается слишком близко к его, поэтому даже в тусклом освещении несчастной лампочки Арс видит, как в его глазах мелькает паника, а потом Антон отшатывается, чуть не снося вешалки. Хорошо, что он не Арсений сейчас — такую бы реакцию он бы переживал долго и тяжело, а Антоново виноватое лицо снилось бы ему в кошмарах; с другой стороны, робкая надежда, что будь он сейчас Арсением, ему бы и не пришлось переживать, не дает ему покоя. — Мне уже нравится кое-кто. — Антон опускает глаза, убирает от него руки, чтобы случайно не прикоснуться, и виновато икает. Арсений не делает вид, что не догадывается, о ком идет речь, поэтому улыбается украдкой, — удивительно, как совпало. Удивительно, почему так случилось, и как он этот момент, — момент, когда Антон взглянул на него по-особенному, — проворонил. Антон вроде как пьяный, и Арс все еще надеется, что утром тот проснется с похмельной амнезией, поэтому позволяет себе осторожно спросить: — А как давно? Нравится? Он, кажется, не дышит даже, и храп в спальне стихает, и, возможно, сейчас на свет выползут родители Антона и все станет еще более неловко, чем сейчас, пока Антон смотрит на него большими глазами и пытается сообразить, о чем он вообще. — Вы так похожи, — говорит он, снижая голос до таинственного шепота. Арсений сглатывает разочарованный вздох и поднимается на ноги. Взгляд Антона заторможенно переползает с места, где он только сидел, на его лицо. В спальне раздается шорох, и даже Антон обращает на него внимание, дергаясь. Арсений проходит мимо, легко проводя пальцами по его ладони на прощание. — Спокойной ночи, Антон. Осознание забытых ботинок и джинсов в прихожей Антона окатывает его ледяной волной ужаса только дома.