Метаморфий

Им, наверное, стоит поговорить прежде, чем двигаться хоть куда-то. Арсений честно об этом думает, иногда переключаясь на панику и вопросы, что будет, если — когда — Антон его пошлет, а вероятность этого высока на двести без трех сантиметров. Стоит только закрыть глаза, яркими всполохами загораются воспоминания с вечеринки, где он лизал, кусал и целовал Антона, а потом ударом гильотины щекочущее возбуждение обрубает забытый пакет на подставке для обуви в Антоновой прихожей. Подставка маленькая, обуви много, газет для слякоти навалом, куртки, пакеты, — Арсений тщательно рисует захламленную прихожую в своем воображении, убеждая себя, что пакетом больше, пакетом меньше. Вряд ли Антон смотрел на его ботинки, чтобы узнать их в случае чего, хотя и коровий принт сложно забыть. Сам Антон молчит и не подает признаков жизни; Арсения от этого маятником качает от «все как обычно» до «он догадался и больше не хочет меня видеть», проходя золотую середину «Антон думает об этом прямо сейчас». Отец бормочет что-то на кухне, мешая ему предаваться драматичному унынию и страданию из-за гудящей головы, поэтому Арс почти тянется за наушниками, когда слышит свое имя. Он замирает, прислушиваясь к разговору: — А Арсений картошку почистил и сварил, очень вкусная, — с гордостью говорит папа. — Мы ее ели. А Наташа салат нарезала… Арс улыбается, прислоняясь лбом к дверному косяку. Бабушка с радостью что-то отвечает, совсем неразборчивое, а отец рассказывает, как Наташа ходила к подруге, а Арсений гулял до самой ночи. Любовь в отцовском голосе выбивает его из колеи, заставляя думать, что, может, те разы ему просто показались? Приснились? Не может же человек, радующийся сваренной картошке, толкать его на проезжую часть и называть дрянью? Иногда он разговаривает с мамой при отце, а потом слышит, как он шепотом спрашивает подробности. Будь ему все равно — кому угодно из них, — было бы проще. Арс не грузился бы и не искал бы тщетно отцовской любви, а тот в ответ отстранился от его жизни. Как-нибудь он нашел бы денег на первое время и съехал, оставив отчий дом без сожаления. Иногда отец орет трезвым и хлопает дверьми до дребезга стекол, швыряет телефоны в стену и винит их в разлившемся вспенившемся пиве. Иногда — когда он выпьет, но не напьется — он тянется за очками, чтобы посмотреть на видео с собачкой, которое Наташа ему показывает. Арсений вспоминает, как однажды в детстве набрался смелости спросить его: «Ты меня любишь?», на что он ответил: «Не говори чепухи». Бабушка ему часто говорила, что отец просто не умеет говорить словами, но маленькому Арсению, оберегающему его разбитое сердце, было все равно — с тех пор, он никогда не говорил эти слова родителям. Бабушке научился зажато бросать: «Целую, люблю» напоследок, выдыхая после звонка так, будто сбросил с плеч небеса. Раньше отец целовал их с Наташей перед командировками. По праздникам — нет, а перед командировками почему-то да; но слова любви в их семье не звучали. Арсений с жадностью ловил их в семье друзей и завидовал до хруста пальцев. Он — был или до сих пор — влюблен в папиного друга как в отца мечты; он хотел бы, чтобы дядя Виталик был его отцом. Однажды он задремал в такси рядом с ним и тот его чмокнул в макушку, понижая голос до шепота, чтобы не мешать, а у Арсения неверяще затрепетало сердце: это вот просто так? Дядя Виталик приносил всем мороженое и ложился в детский клубок смотреть мультики, спрашивал Арсения, почему он поступил на эконом, если мечтал быть актером в детстве — тут Арс и вовсе охуевше открыл рот, потому что не помнил, когда же он делился своими мечтами со взрослыми, но это был дядя Виталик, который пользовался всеобъемлющим доверием. Арсений краснеет, вспоминая, как они все вместе поехали на море, когда ему было лет тринадцать, и однажды ночью ему стало настолько плохо, что его вырвало прямо на дверь туалета. Он был готов от стыда провалиться, не зная, что делать, и как все отмыть, и никого не разбудить. Из туалета вышел дядя Виталик, едва не вступив в лужу, и тогда Арсению стало еще хуже, он и сообразить ничего не успел, когда тот мягко сказал: — Иди умывайся и ложись спать. Я все уберу. А еще дядя Виталик был охуенно красивым в молодости — Арсений не мог оторвать взгляда от фотографии в рамке, и, прости, Антон, у тебя красота особенная. Дядя Виталик же был мужественно-смазливым, объективно самым красивым мужиком в жизни Арсения. Он с грустью смотрел, как сын дяди Виталика, Филипп, иногда огрызается на папу и ворчит, потому что завидовал ему пиздецки. Дядя Виталик мыл посуду и не просил подать ему вилку, кетчуп и еще пива. Арсений хотел бы родиться его сыном. В чате телеграма с громким пиликаньем начинается какой-то всратый челлендж на тему: «Выверните ваши карманы, Поттер». Арсений моргает, приходя в себя, и укладывается поудобнее, с улыбкой разглядывая лица друзей. Антон не пишет ему по поводу шмоток, поэтому Арсений вполне расслабляется, но так и не придумывает, как беспалевно выкрасть их обратно. Вряд ли бы тот сдерживал вопросы и предъявы, если бы они у него были, значит, можно беспокоиться не так уж сильно. Сережа машет пластиковой вилкой и передает эстафету Антону, Антон, хотя и был в сети минуту назад, тормозит достаточно, что Арс успевает иззеваться, ворочаясь на кровати. Антон появляется, когда у Арсения слипаются глаза. Он говорит что-то в кружочке, и Арсений честно пытается сосредоточиться на смысле, но негромко играющая у Антона на фоне «I wanna ruin our friendship, we should be lovers instead» заглушает и самого Антона, и дремоту, и мысли в голове, оставляя кричащее: «ЭТО ЗНАК?». — Арс, ты следующий. Антон подмигивает в камеру, забрасывая в рот морковную палочку. Арсений подпрыгивает на постели.

***

После этого дурацкого челленджа у Антона начинаются какие-то причуды, будто он решает вооружиться кувалдой намеков, флирта и шуточек и разрушить их дружбу как можно быстрее, а на гипсе осколков написать «LOVER». Он зовет Арсения делать педикюр, потому что «будет моим подарком на др», и трогает ноги Арсения, и гладит, и щиплет, пока Арсений не растекается в кресле, запрокидывая голову в немом сиплом вздохе. Пожалуй, ради такого стоило пожертвовать воспаленным простудным сном. Недомогание встречам с Антоном не помеха. — Тебе нравится? — шепчет Антон, пристально глядя на него. Арсению хочется подтянуть ноги к груди и сбежать от такого внимания, но Антон не дает, прижимая его стопу к груди. Он чувствует, как быстро бьется сердце под его ногой, и его собственное трепещет. — Ноги тоже холодные, да что ж такое, — бормочет Антон, так и не получая от Арсения ответа, и подтягивает его за щиколотку ближе, чтобы горячо выдохнуть в серединку стопы. У Арсения пальцы поджимаются, он ерзает в кресле, шмыгая простудившимся носом, и Антон на это хмурится, отогревая его ноги в больших ладонях. — Это что такое? — Что такое — что? — рассеянно спрашивает Арсений, наблюдающий, как Антон плавным мазком белого выводит рыбку кои на большом пальце. Он прочищает горло и склоняется, чтобы рассмотреть ее поближе и возмутиться рыбине, но та выглядит слишком красиво на прозрачном ногте, а Антон, ляпнувший в начале про гороскоп, очевидно, не собирается отступать от задумки, какой бы она ни была. Антон поднимает голову и недовольно смотрит ему в лицо. — Я же слышу, как ты пытаешься сдерживать кашель! А когда ты только пришел, ты чихнул дважды! Это уже не совпадение! А, между прочим, я тут батареи на максимум выкрутил, сам употел уже, а у тебя ноги холодные. Арсений в ответ виновато чихает снова, пожимая плечами, и Антон супится еще больше, смахивая капли Арсеньевых соплей с лица, и протягивает ему салфетку. — Дурында, продуло, что ли? Вероятно, когда он бродил в одних шортах без колготок в ноль градусов по цельсию, с тридцатью пятью градусами в желудке и нулем в голове, а сейчас — получи першение и слабость, и поцелуй в лоб от Антона, который склоняется к нему с самым задумчивым выражением лица на свете. Арсений охуевше глазеет на него, вцепившись в ворот футболки в невнятном порыве желания контроля. Смешно, конечно. — Ты горячий. — Спасибо? — Дурак, что ли? — Антон отстраняется, поджимая губы. Но у него смешинки — Арсения не обмануть. Антон возвращается к его ногам, рисуя на другом большом пальце в пару к бело-рыжей кои — черного овна: Арсений не удивляется и полностью принимает факт, что его жизнь катится на хуй. Хуй, собственно, Антона, которому придется рассказать всю правду, если он действительно хочет до хуя докатиться. В опухшей от соплей голове каша, в которой комками плавают рандомные позывы вроде: «признаться Антону», «лечь», «напряженно покакать», «надо бы пенталгин», «хорошо бы поцеловать его». Но Антон не целуется. Арсений вздыхает, удрученно откидываясь на спинку и разглядывая вихрастую макушку Антона. — Все норм? Не больно? Не щекотно? — Ты очень умело делаешь это, — откликается Арсений. Веки слипаются, и он прикрывает их всего на пять секундочек. Ему кажется, что он качается на теплых волнах касаний и других, каких-то особенных, чуть более теплых касаний, но эту нежность заземляет начинающийся озноб. — Арс, Арсений, — тихо зовет его Антон, мягко гладя по плечу. — Ты как? — Ок. — А тело будто разваливается на части после этого адского кресла, дневного сна, после которого голова больше смахивает на светильник Джека, и повысившейся температуры. Он кряхтит, собирая себя с кресла, чтобы посмотреть на итоговый результат, но ноги уже упакованы в два слоя носков. — Ща тут закрою и провожу тебя до дома, — говорит Антон, скидывая инструменты в дезинфектор. Арсений домой не хочет, потому что дома родители; с мамой придется объясняться, когда и зачем он успел заболеть, и пить кучу лекарств. А он ведь вовсе не заболел, ему просто полежать и хорошо, он не выспался просто; если мама узнает, то весь свой день рождения он проведет над горячей картошкой под одеялом. Он раздумывает, сказать ли Антону или позволить ему проводить себя до подъезда, а потом уйти куда-нибудь. Кто его примет, тупого и больного? Паша, упавший по уши в Ляйсан? Может, потренируются на нем как воспитывать детей? Можно иметь в виду как запасной вариант. Но надо начинать с мелочей. — Антон, я не хочу домой, — сипит Арсений. Объяснять он тоже не хочет — ему нечем. — Хорошо, — кивает Антон и больше ни о чем не спрашивает. Антон приводит его к себе домой — пакет с вещами так и лежит нетронутый на подставке, — стягивает с Арсения куртку и ботинки аккуратно; Арсений, устало прислонившись к комоду, ловит флэшбеки. — У меня родители в Воронеж уехали к бабушке, — смущенно говорит он. — Я лузер в лечении, так что, наверное, тебе нужна ванна? А я найду теплые вещи и спрошу у мамы, че делать. Арсений, с трудом расставшийся с курткой и обхватывающий себя руками за плечи, поспешно кивает. Ванна это горячо, тепло и здорово, ему очень она необходима. — А почему они у тебя уехали к бабушке? Что-то случилось? — Да я просто тогда подумал, что реально давно не навещали, — сконфуженно объясняет Антон. — Ну и предложил съездить. Арс задумывается, не скрывается ли за нейтральным «съездить» не прозрачней жирной кляксы намек. Но не мог же он знать, что Арсений придет в гости. Он шлепает за ним в ванну, наблюдая, как Антон включает воду и пробует температуру на запястье. — А ты почему не поехал, раз предложил? У Антона горят уши. — У тебя ж день рождения… ээ, ладно, ты тут давай, а я пойду, принесу пижаму. Арс не дожидается, пока она наполнится, подставляя плечи струе воды, к сожалению, не умещается полностью, хоть и выкручивает напор на максимум. Весь извозившийся и уставший, он, наконец, сворачивается на дне ванны. Шум ванны так хорошо заглушает мысли о том, что ему скоро двадцать четыре, он по-прежнему живет с родителями, без приличной работы и с аккаунтом на сайте извращенцев. Хотя бы тоскливая влюбленность из этого списка неудачеств постепенно вычеркивается. — Ты там не уснул? — осторожно спрашивает Антон. Арсений мычит в ответ. — Я зайду? Я принес одежду. Арс не знает, понимает ли Антон в его мычании утвердительный ответ, но спустя полминуты вздыханий и возни за дверью, она аккуратно приоткрывается. Антон смотрит в пол на свои руки, шагает механически до стиралки, кладя сверху пижамную стопку, следуя запрограммированному плану, но, не удержавшись, косит на него. У Антона по-прежнему полностью стеклянная ванна, а Арсений не добавлял пену. Арсений сжимается, закрывая руками пах. Антон упорно смотрит ему в глаза и ни сантиметром ниже. — Тебе нужна помощь? — Нет. — Ты уверен? — Антон кусает губы, топчаясь на месте. Если только дать подержаться за мизинчик как в детстве. — Абсолютно, — ровно отвечает Арсений, хотя его сердце разрывается от стыда и напряжения. — Тогда я пойду? — Иди. — Ухожу. Антон в самом деле разворачивается к двери, и Арсений облегченно выдыхает, с плеском поднимаясь. — Я не могу тебя бросить, прости, я знаю, что тебе плохо, — вдруг тараторит Антон и хватает полотенце, шагает к Арсу, зажмурившись, и укутывает его дрожащее от холода тело. Арсения штормит, хотя из воды он вылез, и он беспомощно шмыгает в ответ на Антоновы объятия. Здорово, но тепло все равно не становится. В две пары рук они закутывают Арсения в спортивки, две пары носков — хлопчатобумажные и шерстяные сверху, футболку и толстовку. О трусах Арсений не заикается, Антон и так слишком много делает для него. Антон даже находит ему мамин запасной контейнер для линз и обещает сходить в аптеку за раствором. Арсению слишком погано, но он все равно бормочет, что хочет лежать на диване, раскладушке или полу рядом с Антоном, но не в его кровати, куда его тащат беспрекословно. Антон заботливо подтыкает края одеяла, упаковывая его как сверток — вряд ли подарочный, — и не дает даже выпростать руки, чтобы выпить таблетки самостоятельно. Антон кладет ему на язык таблетку, а потом поддерживает его под подбородком, наклоняя к губам стакан с водой и собирая в ладонь не попавшую в рот воду. — Спасибо. Антон смотрит на него настолько всепоглощающим темным взглядом, что Арсу кажется, что у него температура поднимается до тысячи градусов цельсия. — Не за что. Я буду в зале, если что. Арсений вздыхает. Попросить Антона остаться хочется нестерпимо, но тогда вероятность его заразить вырастет до катастрофического масштаба, к тому же, конечно, не факт, что он согласится. Поэтому Арсений молчит, укутываясь в одеяло и стуча зубами, бормочет ругательства под нос, вставая среди ночи никакущий, чтобы взять с кресла еще и плед, но ничего не помогает. Он дышит на ледяные ладони и прячет между бедер в надежде согреть, тело ходуном ходит от озноба и кутаться больше решительно не во что, кроме как в тяжелый не расслабляющий сон, но уснуть не получается. Дверь тихо шелестит, и Арсений выдыхает с облегчением. Антон не спрашивает даже, спит он или нет, сразу подходя к кровати и прикладывая ладонь к его лбу; матерится. — Арс, спишь? Померишь температуру? Арсений прячет замерзший нос в одеяло и протестующе мычит перспективе совать холодный градусник под мышку. — Бля, я ж так не пойму, нужно сбивать или нет, — озабоченно бормочет Антон. — Давай аспирина? Давай, давай, вставай, я помогу. Он включает прикроватную лампу, отворачивая лампу к стене, чтобы свет не бил Арсу в глаза и помогает ему сесть, протягивает таблетку. — Ты уйдешь? — нерешительно спрашивает Арс, не поднимая глаз. — Нет, — Антон качает головой. — Только одеяло принесу, так теплее будет. Еще одному одеялу Арсений радуется едва ли не больше, чем Антону, пока тот не сгребает его в объятия, накрывая своим телом как огромной горячей грелкой. Мерзнущие ступни оказываются в захвате горячих ног, в затылок утыкается нос, вороша волосы и согревая. Они дышат в такт, и Арсению, наконец, тепло.

***

«Я заболел», — печатает Арсений в ответ на Пашин вопрос, че там с праздником, который уже завтра. Паша тут же звонит с наездом, но таинственно замолкает, щурясь на что-то позади Арсения. Антон набрасывает ему на плечи одеяло и бубнит, чтоб не стоял на холодном босиком. Арсений ему улыбается. Антон трогает его лоб и машет Паше. — Ага, — глубокомысленно изрекает он. — Вижу, у тебя все хорошо. — Все под контролем, — влезает Антон. — Но никакого праздника до тридцати шести. — Двенадцать лет ждать?! — орет Паша. — В Азкабане?! Антон смеется и прижимается к Арсению, чтобы влезть в кадр полностью. Арсений пускает его себе под одеяло, но тот оккупирует еще и горячую кожу под толстовкой, мягко ее поглаживая и провоцируя красноту щек. — Ну ладно, пацанята, — утихомиривается Паша, хитро переводя взгляд с одного на другого. — Чем развлекаетесь? — Только встали, Паш, — смеется Антон, бросая взгляд на часы, на которых уже полвторого дня. — Сейчас буду бульон варить, все по канону. Ой, надо маме позвонить, спросить, что с больными делают. — Лечат, Антош, — хмыкает Паша и остро смотрит на Арсения. Тот сжимается, предчувствуя «что-то», и Паша его не разочаровывает: — Мы тут фильм с Лясей смотрели, ну, я говорил, она любит документалки, всю эту муть. Но тут она, знаете, завлекла романтикой, пришлось глянуть. И вы посмотрите, ребятня, очень познавательно. Арсений сжимает зубы. — Че за фильм-то? — спрашивает Антон, который в беззаботном голосе Паши не слышит тонкого нажима. — А не помню, — откликается он; пиздит, чувствует Арсений. — Ссылкой кину. Все, давайте, на созвоне. — Суп и фильм? — интересуется Антон, нехотя от него отлепляясь и шлепая к плите. — Ага. — Арсений покорно садится за стол и гипнотизирует диалог с Пашей, ожидая ссылки и возможности погуглить, что за свинью он собрался подложить, чтобы если что отговорить Антона. — А еще надо будет придумать график посещений больного, — бормочет он себе под нос и озорно зыркает через плечо на Арсения: — Уверен, завтра выстроится орда желающих к тебе прорваться. Но я тот еще Гендальф! Тот, кажется, вовсе не собирается выставлять Арсения за дверь, чего он с напряженным смирением ждал с самого утра, но, проснувшись, услышал тихое воркование Антона с его мамой, полное обещаний за ним присмотреть и уверений, что приезжать не нужно. Антон успевает поставить бульон и запихнуть нарезанный батон в духовку сушиться, сгонять в аптеку за всеми приблудами; Арсений успевает только задремать на диване под «Рапунцель» на фоне. — Я принес тебе горчичники! — возвещает Антон. — Зачем? — Пытаясь выпутаться из пледа, полусонный Арсений запутывается только сильнее, и беспомощно шмыгает носом, уставившись на Антона слезящимися от насморка глазами. Даже без линз Арс близоруко видит, что лицо у Антона настолько мягкое и нежное, что он хлюпает и краснеет, не в силах сдержать все растущее в груди тепло. Антон приносит тазик, усаживается рядом с диваном на пол и опускает горчичный лист в воду. — Перевернись на спину. Арсений послушно переворачивается, сильнее кутаясь в одеяло. Арса знобит, и, если Антон задумал совать мокрую хрень ему под одежду, то ему придется сильно постараться. Если мокрый хрен — то без вопросов. Антон проворно запускает руки под одеяло, ловя в захват елозящую ногу, и стягивает носок. Горячие пласты ложатся под коленками и на ступни с тихим чавканьем; Антон разглаживает каждый лист и немножко еще, где горчичников нет совсем, а потом аккуратно оборачивает марлей и пытается запихнуть его ноги в гольфы. Он пересаживается с пола на диван, чтобы было удобнее, и кладет его ноги к себе на колени. Арс приподнимается на локтях, удивленно глядя на высокие нежно-розовые гольфы, которые Антон натягивает почти до середины бедра, залезая ладонями в широченные штанины. — Это что? — глупо спрашивает он. Антон держит его бедро в обеих руках, поглаживая его большими пальцами и смотря остекленевшими темными глазами. — А? — и рот влажный и искусанный приоткрыт. Арсений хочет его поцеловать. — Гольфы. — Зачем? Взгляд у Антона, поплывший к берегам осмысленности, скользит от его ног к растрепанным волосам и стенам, пытаясь отыскать ответ на очевидный вопрос. Одна ладонь обнимает вторую ногу, оглаживая ее сразу будто в извинении, что та осталась без внимания на какие-то полминуты. — Для горчичников, — наконец, говорит он и улыбается, довольный. — Я читал, что потом надо ноги в тепло прятать. Арсений опускает глаза на слишком высокие гольфы и пальцы Антона, успевшие сползти в ямки под коленками. Им там, видимо, уютно и комфортно шебуршать, и Арсений почти сдается. — У тебя ведь есть черные гольфы, — напоминает он. Антон краснеет еще гуще — красивый. — Тебе они не подходят, — бурчит он. — Надо такие. — Розовые? — с любопытством спрашивает Арсений. Ноги уже ощутимо жжет, и он возит ими по худым жестким бедрам Антона, отвлекая себя от рвущихся капризов. — Мгм. — Антон пощипывает внутреннюю сторону бедер над тугими резинками гольф, царапает и мнет, маленькой электростанцией пуская мурашки к паху. Арсений ерзает и кусает губы, глядя на него большими глазами, трется ступнями об Антона. На губах у того блестит слюна, а взгляд такой залипший, что Арс боится вдохнуть. Под горящими уже пальцами чувствует твердость, натягивающую джинсы, и все становится тяжеловато: они ни разу не пьяные и не в рамках игры, хотя, тут вроде ролевка «а кто у нас тут больной?» намечается. — А где их взял? — Кого взял? — осоловело спрашивает Антон. Кончики его пальцев уже касаются паховых складок; под штанами нет белья, и все ощущается так остро, будто у Антона вместо подушечек оголенные провода. От этого низкого глухого голоса ноги Арсения разъезжаются непроизвольно, а поясница выгибается ему навстречу. — Гольфы, — он сглатывает вязкую слюну, ругая себя, что вообще его побеспокоил. Пожалуйста-пожалуйста, дотронься еще. Горит уже все тело — пусть горит; Арсений готов отдаться этому зеленоглазому ведьмаку без капли сожаления. — В секс-шопе. Антон выглядит настолько расслабленным и одурманенным, что Арс мог бы наверняка вытянуть из него все, что угодно, если бы он сам не был так затоплен обжигающим возбуждением и мог соображать. Они идут как два астронавта в океане навстречу друг другу: тяжелые и заторможенные, один полусонный от болезни, а другой медленный и загипнотизированный от… от монотонных движений по его бедрам, которые он принимает за антистресс? Арс флегматично думает, жжет ли Антону бедра и член горчичники Арсения на ступнях через несколько слоев ткани? Судя по его раскрасневшимся щекам и взмокшим кудрям, в которые невыносимо хочется запустить пальцы, — да. Взмокшие ладони обнимают его ягодицы, вырывая из него сдавленный писк, и Арсений случайно жмет на чужой пах всей ступней. Антон шумно вздыхает и сжимает сильнее, разводя в стороны, ему так просто это сделать, когда Арс так приподнимается ему навстречу, и к ужасу Арсения, он мокнет, и нет, это не про давно мокрые подмышки и испарину на лбу. Хорошо, что свет они не включали, а на улице достаточно темно, чтобы не было видно влажного пятна на натянутых штанах. Он слизывает пот с ямки над верхней губой, и Антон пялится на кончик языка, повторяя его движение. — А зачем ты туда заходил? — спрашивает Арсений, больше не отказывая себе в желании коснуться его волос. Он зачесывает мокрую челку назад, пропуская между пальцев и наслаждаясь прикрытыми в блаженстве глазами. — За кое-чем, — хрипло усмехается Антон и неожиданно ему подмигивает. — Меня не проведешь. Он хитрым неведомым образом дергает головой, чмокая Арсения в ладонь, и широко улыбается, что Арсений совсем расплывается по кровати в кипящую жижу. Руки исчезают, напоследок огладив его сжавшиеся от наглого жаркого касания яички, и аккуратно стягивают с него гольфы. Антон промаргивается, трет лицо ладонями, возвращая ясность и совесть взгляду, в котором теперь читается вина, но не сожаление. Он убирает горчичники, растирая распаренную красную кожу, мажет прохладным кремом — без всякого подтекста, но в шрифте Брайля, на котором общаются их тела, его и нет. — Ты как? — Мм… Антон уходит в ванную, и Арсений, разнеженный донельзя, прислушивается к шуму воды, а возвращаясь, снова закутывает Арсовы ноги в свободные флисовые носки. У него, видимо, затишье в его этом заигрывании — касания вновь снижаются до грани разумного, и Арсений снова может дышать насколько это возможно с заложенным носом — свободно. Паша, естественно, скидывает ссылку, когда Арсений сыт, закутан в одеяло и в обеих руках держит медовый чай, а под мышкой градусник, а у Антона на коленях ноутбук с открытым пиратским сайтом. На вечерний чилл, зная Пашу, он не надеется, но совсем не ожидает увидеть то, что происходит на экране после романтичного названия «Милый друг». Антону, конечно, для понимания отсылок нужен гид по Мопассану. Фильм едва успевает начаться, как Арсений задыхается вздохом. По спине течет холодный пот ужаса, руки трясутся, еле удерживая чашку, сейчас Антон обо всем догадается, потому что этот фильм — о самом Арсении. На экране мальчик демонстрирует друзьям, что он может превращаться в того, до кого дотронулся. Арсению кажется, что он седеет в эту секунду. — Все ок? — Антон ставит ноутбук между ними и забрасывает руку на спинку дивана, почти касаясь кончиками пальцев его горячего уха. Арсений откидывает голову на спинку, подставляясь под его ладонь, и Антон с удовлетворенным вздохом запускает в его волосы пальцы. Между ними какая-то невысказанная мелодрама, в которой напряжение можно пощупать руками, но щупают они только друг друга под разными предлогами вроде «из-под». Сирота-метаморф завидовал своему другу, что у него есть семья, и когда тот погиб — несчастный случай, — принял его облик и занял его место. Вот он — независимый кинематограф: метаморф здесь вроде как положительный герой и не призывает к геноциду человечества. Арсений думает, каково было бы жить в чужом теле постоянно. Откликаться на чужое имя, сохранять контроль даже во время сна (хотя, похоже, у этого паренька с этим проблем нет), притворяться, что «твои» хобби по-прежнему интересны. Симон ведь даже не превращался в себя настоящего годами — смог бы так Арсений? Он прикидывает, что было бы, если бы с Филиппом что-то случилось — смог бы он занять его место и стать сыном дяди Виталика? Конечно, с личностью Арсения Попова возникли бы проблемы, но вряд ли это бы его беспокоило. Он задумывается, каково было бы жить без любви к Антону. Наверное, легко? Ничего не отягощало бы душу мыслями, кроме разросшегося обмана, пожирающего его каждую секунду. «Откуда ты знаешь?» — пишет он Паше, когда Антон уходит в туалет, тапнув на пробел: ничего не хочет пропустить, засранец. «Знаю что?» «Паш» Арсений откладывает телефон, потому что возвращается Антон, падая рядом. Его рука уже без всяких ужимок ложится на плечи Арсения, мимоходом поправляя на нем плед. — Прикольный фильм, да? Ты б так смог? — спрашивает Антон, смотря в экран. На его лице ни йоты напряжения, в отличие от задохнувшегося в кашле Арсения. Он стискивает плед до побеления, судорожно разжимая пальцы и пряча их под плед, когда замечает осторожный взгляд Антона. Все знает? — Жить так всю жизнь, — Антон вздыхает. — Я бы нет. Он ведь еще и в сестру влюбился, полное попадалово же. — Ну, фактически она не его сестра, — замечает Арсений. — А этого погибшего мальчика. — А он еще и притворялся потом ее братом, — продолжает Антон. — Пиздец, я бы ебнулся. — Ага, — откликается Арсений на автомате. — Я бы тоже. — Правда? — живо переспрашивает Антон. — Но хорошо, что она узнала правду. Арсений хмурится, пытаясь понять, о фильме ли они сейчас говорят. Антон ведь никогда не говорил намеками, сейчас исключение или Арсений видит двойное дно? — Она его чуть не убила, — фыркает он. Антон молчит, поглаживая его загривок осторожно и почти невесомо, как приручая дикаренка. — Ну, это ж фильм, — отмахивается Антон и с кряхтением встает. — Прикольный, короче. Пойду перестелю постель, ты есть хочешь? — Не, спасибо. — Арсений подгребает под себя пледы, ложась щекой на подушку Антона. Тот улыбается, смотря на него сверху вниз, а потом нагибается и щелкает его по носу. — А будешь. — Он поучительно поднимает палец вверх. — Никаких голодовок в этом доме. Арсений кивает; улыбка рвет рот — оказывается, это все так здорово! Мама что в детстве в него еду запихивала, что сейчас, сплошные недовольства и препирательства, но Антону он потакает без тормозов, но с надеждой, что тот не заставит есть уху. Он шлепает на кухню, ворча, а Арсений снова тянется за телефоном. «Я с ней встречался» — висит ответ от Паши. «С кем?» Волнение снова приливом хлещется через край. Вроде же и ничего такого, пытается успокоить он себя, Паша с вилами и факелами к нему не приходил, Арсений ничего незаконного не делал; правда, таких и прецедентов не было, чтобы под метаморфиев вырабатывали какие-либо нормы, но все дело в практике — мало ли что еще будет. «С Надей Сысоевой», — почти сразу же отвечает тот: — «Когда мы с тобой познакомились» Арсений вспоминает, как Паша сидел рядом за барной стойкой, а потом вступился перед чуваком, предложившим купить его трусы. И диалог их был потом таким странным и напрягающим, почему Арсений стал с ним потом общаться? «Я знал, что она была дома» Арсения будто обухом по голове бьет; к щекам приливает кровь, сердце словно отстукивает последние биты — ему кажется, что он умрет в эту же секунду. «Получается, с самого начала знал?» — ошеломленно пишет он. Вот же ж еблан неосторожный. «я ж учусь на межпланетных отношениях» «и ты молчал?» Паша на это не отвечает, Арсений фыркает недовольно. «С ДР» — приходит капсом от Антона, гремящего чем-то на кухне, а потом свет неожиданно гаснет во всей квартире. Арсений щурится на ставший слишком ярким экран, нули на котором символизируют еще плюс к возрасту. — Спасибо, Антон! — негромко кричит он. Сердце вот-вот лопнет от теплоты. — С днем рожденья те-бя, с днем рожденья те-бя, — напевает Антон. Сначала Арсений видит теплые пляшущие оранжевые отблески, потом сами свечи на огромном торте, а потом высунувшего от усердия язык Антона, движущегося к нему по сантиметру в минуту. Перед щиплющими глазами все расплывается, из носа все течет в два раза быстрее, и Арсений вытирает лицо рукавом, забив на приличия. — С днем рожденья, с днем рожденья, с днем рожденья ти-бя! — радостно заканчивает Антон, осторожно сгружая торт на журнальный столик. Он наконец поднимает на Арсения счастливые глаза и согревающая до самых кончиков улыбка пропадает, оставляя встревоженность. — Эй, ну чего ты? — Спасибо, спасибо, Антон! — шмыгает он, хлюпая носом позорно. Арсений тянется к нему, и Антон с готовностью прячет его в объятиях, обхватывая со всех сторон, и ласково фырчит что-то на ухо, трогая губами его взмокшие волосы. Арсений вздрагивает, притискиваясь крепче, чуть ли не заползает к нему на колени, — Антон, впрочем, затаскивает его сам, крепко держа за бедра. — Будем плакать или свечи задувать? — мягко спрашивает Антон, теплыми ладонями вытирая его мокрые не только из-за слез щеки. У него вправду такого никогда не было. Иногда ребята писали ровно в двенадцать — безусловно, здорово и приятно, но он и подумать не мог, насколько обезоруживающе будет сейчас, вживую и по-настоящему, с праздником для него самого, с тортом и свечками ровно в полночь, откуда Антон только это все взял? Они же вместе были весь день? На прошлом дне рождения с кучей родственников скучающему Арсению выдали кусок торта с чаем, и только когда он расстроенно и тоскливо признался, что хотел бы задуть свечи, увидел виноватое лицо матери и испуганные лица жующих торт гостей. Тогда в оставшийся торт воткнули несколько огарков, томившихся в пыльном ящике последнее десятилетие, но настроения загадывать желание и улыбаться на фотографию у него уже не было, но пришлось. Потом он прочитал, что большинство грустит в свой день рождения, потому что по-детски надеется на праздник, что он раз, — и свалится откуда-то с волшебником в голубом вертолете, а приходится организовывать все самому, готовить, звать гостей, планировать, и никакого волшебства уже не происходит. Но сидя у Антона на коленях в его объятиях, и смотря на большой черный торт, на верхушке которого на подушке каких-то бело-фиолетовых цветов хрупкие сахарные бабочки морфо расправляют ярко-голубые крылья, чтобы взмыть наверх, Арсения до слез разматывает устроенное волшебство. — А что за цветы? — икая, спрашивает он, чтобы совсем уж не разнюниться. Антон касается губами его шеи и мягко прихватывает кожу губами; возможно, в горячке ему все это кажется, и Антон под ним, и торт, но ладонь на его бешено колотящемся сердце, вздрагивающая от пульса, уверяет в реальности происходящего. — Барвинки, — шепчет Антон. — Я не знаю таких, — восторженно признается Арсений, впервые не испытывая вины, что он чего-то не знает. Отец любит при гостях начать задавать ему какие-то вопросы, и слава Арсению, если он знает на них ответы. Никто его за неверные догадки не ругает ни во время экзекуции, ни после, но позора усмешек ему хватает, чтобы ненавидеть эти празднества от души. — Там просто предложили подобрать что-то под цвет глаз, — бормочет смущенно Антон. — Мне кажется, тебе подходит. Арсений завороженно смотрит на трепетных бабочек и цветы, на которые уже капает воск, пытаясь осознать, что это волшебство у Антона с ним ассоциируется. Не то чтобы Арсений считал себя заурядным — с такой способностью, конечно нет, но в остальном… ничего особенного. — Бар… вино…к, — повторяет Арс, машинально разбирая и хихикая. — Действительно, все о тебе, — улыбается Антон и шушукает как ежик ему в загривок. Арс выгибается от мурашек, под ложечкой голодно чавкает его нервами предчувствие вложенного смысла в последних словах Антона, но ему слишком хорошо, чтобы об этом думать. — Загадаешь, может, чтобы нам не пришлось есть воск? Арсений наклоняется к торту, держась обеими руками за Антона и не собираясь его отпускать, рассматривает вблизи, насколько прекрасен черный велюр с изящной надписью «С днем рождения, Арсений» и рассыпанные в выверенной небрежности цветы. У него в голове, как обычно и бывает, — пустота и нелепое корявое: «хочу, чтобы Антон меня принял», но такое нельзя загадывать, даже если не веришь, это все же другой человек и он имеет право не понять его и отвернуться, а Арсений должен найти в себе смелость и волю, чтобы с этим смириться. Антоновы ладони ласково гладят его между лопаток, молчаливо говоря, что вовсе он не тянет, застряв над тортом, и может думать, сколько ему хочется. «Двигаться вперед и менять» — думает он, имея в виду ничего конкретного и все сразу, и задувает свечи, добив последние две кашляющим выдохом. Антон щелкает кнопкой на маленьком светильнике-свинке на батарейках, зажигая в комнате розоватый свет. Он оборачивается к Антону, шепча: «Спасибо», и тот смотрит на него невыносимо-нежно, долго и вязко, что Арсений в этом тонет, не смея отвести взгляда. У него глаза снова слезятся, насколько он счастлив. — Можно мне тоже загадать желание? — робко спрашивает Антон. Арсений кивает невесомо, боясь и желая, но уже готовый на все, что он попросит; почему-то он уверен, что желание Антона не будет включать в себя победу в Высшей лиге КВН. — Я хочу… — Антон задерживает дыхание и зажмуривает глаза, будто тоже сидит перед тортом с горящими свечами. В сердце Арсения действительно горит синее пламя Аида. — Чтобы мы поговорили. Честно. Горящее сердце каменеет под взглядом зеленых змей Горгоны в серьезных глазах Антона. — О чем? — тускло спрашивает он. Наверное, тут все и закончится. — О тебе? — несмело предполагает Антон, заламывая брови. — Я не понимаю, если честно, что происходит. — Прости, я… — начинает Арсений с места в извинения, но Антон перебивает тут же: — Че?! За что, Арс? Я не… это ж я тогда зашел! — Куда? — Арсений хлопает глазами, пытаясь вспомнить, куда и в кого входил Антон, чтобы сейчас звучать настолько виновато. — В туалет! А у тебя вся спина в синяках, и ты мне так и не сказал, кому морду бить. — Антон сжимает челюсти. Если бы Арс встретил его в темном переулке, он бы пересрал — Антон умеет выглядеть устрашающим, но весенний взгляд его ласкает, и змеи кажутся прекрасными лозами: с другой стороны, дьявольские силки тоже на вид безобидны. Но… Арсений готовился к совершенно другому. — Бля, да это ж вообще ни при чем! — Он закрывает лицо руками. Готовый к правде, наверное. — Че? — хмурится Антон. — А ты о чем? — Мне надо тебе кое о чем рассказать, — говорит Арсений, пытаясь переползти с колен в другой конец дивана, но Антон не пускает, упрямо вцепившись в него и дуя губы на любые попытки отстраниться. — Не возись, — пыхтит Антон. — Сиди смирно. Вздохнуть, когда на груди лежит могильная плита, тяжело; получается полузадушенный свист. А ладони Антона, проползшие под толстовку, только пугают. — Отец в молодости служил в армии, — пространно говорит Арсений. Антон, конечно, не понимает, никто б не понял. — Не здесь, — он делает паузу, пытаясь придать необходимый смысл словам. Он пялится на него достаточно долго, пока Антон задумчиво кивает спустя вечность молчания, видимо, считая его дураком, поэтому Арс на всякий случай добавляет: — В красной колонии. И там он встретил маму. Глаза Антона расширяются в изумлении, а рот раскрывается в долгое «ебать». У Арсения сводит желудок: теперь ни шанса на возможность выкрутиться и соврать, всей его фантазии не хватит. — Ты родился… там? Арсений кивает. В животе свербит от страха и, кажется, его скоро стошнит. Как-то он подслушал, что он у мамы был не первым, а Наташа его младше; полночи уснуть не мог, думая о ком-то родном, возможно, оставшемся там. — Они как узнали, отправили домой с позором, такие вещи сейчас уже очень ограниченны, куча формальностей, справок, бумажек, ВНЖ… Иногда он задумывается, какой жизнь могла бы быть с другой бабушкой, другим отцом, другим Антоном... хотя вряд ли бы он смог так влюбиться в кого-то еще. — Арс, — мягко прерывает его тарахтение Антон. — Здорово, что ты решил мне сказать, но это ничего не меняет. Он смотрит настолько доверчиво и открыто — Арс боится называть этот взгляд любящим, но не может подобрать альтернативы — и знать, что все разрушится через несколько предложений, нестерпимо. Еще как меняет. Антон посмеивается вдруг: — Я раньше думал, что у тебя в голове прекрасная планета, где все непонятно, а теперь хотя бы знаю, что за планета. Арс шмыгает носом и на мгновение прижимает ладони к болящим слезящимся глазам. — Я не сказал самого главного, — вздыхает Арсений. — Во мне проявился мамин доминантный ген к метаморфизму. — Мета… что? — озадаченно повторяет Антон. — На «изм» обычно болезнь кончается, надо говорить «сексуальность». — Че? — таращится на него Арсений. — Ну там, гомосексуализм — это неправильно. Разве нет? Арсений вздыхает незнамо который раз, собираясь с духом, и переползает с колен на диван. Метасексуальность, точно. — Включи свет. Я покажу. Антон послушно встает и безрезультатно щелкает выключателем. А потом еще несколько раз туда-обратно, будто ситуация изменится. — Кажется, пробки выбило. И не от шампанского, а праздник ведь, — грустно вздыхает он. Кажется, ему дают еще немного времени. Антону вообще похуй, что Арсения сейчас тут разорвет? — Пойду гляну, че там. — Вернись с щитком или на щитке, — нервно хихикает Арсений. — Если что, позвоним Сергуле, он в этом шарит. Антон возвращается, ожидаемо, в полной темноте и смущенно бухтит, что у него были свечки и тащит с подоконника зажигалку. Были свечки — это про те, что на торте. Сереже они не звонят, Арс боится сбиться с настроя, а Антону и так хорошо. Арс считает до трех, обещая себе на «три» показать правду. Антон смотрит понимающе и терпеливо, и ему кажется, что ничего страшного не произойдет. Он вспоминает старенький бибисишный сериал, где волшебник признался своему другу-королю на его смертном одре в магии, уверенный, что после стольких лет его примут, — и что произошло? Те вот столько лет дружили и трахались, и все равно по итогу никакого доверия, куда Арсению до них. — Обещай мне понять, — просит он, тяня руку к Антону, но так и не дотрагиваясь. Антон пожимает ее сам, кивая. Волнистая пушистая челка внушает доверие — не может же человек с такой умилительной челкой и целовательной родинкой на кончике носа оказаться жестоким? Арсений понимает, что сам себя пытается оправдать, а обман не оправдать, он же не правда. Он не закрывает глаза — это единственное, на что хватает его смелости. На это, и еще на теплую волну, омывшую его лицо, очищая от колкой щетины. На плечи грузом Атланта ложится копна темных волос и пристальный тяжелый взгляд Антона, от которого холодом веет. — Привет, — несмело говорит он, опуская глаза. — Привет, Арина, — тянет Антон как-то издевательски для его бедного сердца. — Ты в прихожей вещи забыла. Арсений вздрагивает и поднимает на него глаза, даже не удерживая безмолвной мольбы, струящейся по его телу вместе с чужими молекулами. А Антон просто смотрит на него; его грудь вздымается равномерно, пальцы не тарабанят по коленям как обычно это бывает при волнении, он просто… — Знал? — хриплым от изумления спрашивает Арсений. Антон склоняет голову набок, поджимая губы. Его взгляд взрезает чужую кожу, рассекает сухожилия, пытаясь в этой лживой оболочке разглядеть Арсения — Арс из кожи вон не лезет, чтобы ему помочь. Антон качает головой. — Не знал. — А откуда… — Я не совсем тупой. — Антон трет ладонями лицо. — Я в детстве читал хроники этого путешественника, Брэдбери, обожал его. И про Древний Египет и динозавров, и чем там еще мелкотня увлекается. Прочитанное в детстве, знаешь ли, хорошо запоминается. К тому же, наша команда называется «Будь внимательнее». Антон в конце говорит, кажется, дословно, то же, что и говорил Арине — очевидно, не совпадение: Арсений раскрыт уже давно. — И ты поверил? — сдувается Арсений обратно в Арсения. Взгляд Антона теплеет, и он даже до него дотрагивается. — Как в динозавров, — невесело усмехается он. — Или Бермудский треугольник. Что-то настолько далекое и невероятное, что, может, и хуйня это все. А потом Паша начал заебывать этими намеками странными, что все потом как-то… — Я не хотел… — Не пизди, — прерывает его Антон. Арсений сжимается. — Я хотел тебе сказать, — исправляется он. — Начать с мемов с Тонкс… — Стонкс? — переспрашивает Антон непонимающе. — С. Тонкс. Антон фыркает, оттаивая и раскалываясь хохотом как большая глыба льда. Арсений ощущает себя выжившим Титаником. — Ну ты и придурок, конечно. Поверить не могу, что все это время разговаривал с тобой. Арсений улыбается и тянется к его щеке, дотрагиваясь только после того, как получает уверенный мягкий кивок. Антон прижимается к его ладони, обхватывает запястье своей рукой и вздыхает. — Арина палевная была, не умеешь ты притворяться, я сразу знал, — говорит он с притворной бравадой, но, словив скептичный взгляд Арсения, качает головой, улыбаясь во весь рот. — Шучу, ни хуя я не знал. Но запах, телефон и твои ботинки зародили сомнения. Думал, я ебнулся. Арсений тихо смеется, снова безнаказанно трогая упругие кудряшки на виске. Так вдруг откатывает, становится так хорошо — голова пустая и радостная и есть хочется после такого важного дела. — Поверить не могу, что столько тебе наговорил! — возмущенно кряхтит Антон. — Пиздец, ну ты и козлина, конечно! Стоял слушал, как не стыдно! — Стыдно, — виновато, но не слишком, говорит Арсений и выпаливает: — Не только из-за этого. Я в тебя влюблен, очень. Антон шумно вздыхает и краснеет так, что даже в тусклом свете свечей и свинтильника заметно. Улыбается смущенно и неверяще большой потеряшкой, что у Арса снова увлажняются глаза. Все его сомнения растворяются праздничными шампанскими пузырьками. — Прости меня. — Он ерзает на холодном диване и жалобно бросает взгляд на бедра Антона. — Сначала все просто по приколу было, а после того, как мы первый раз трахнулись, я… — Чего блядь? — охуевше спрашивает Антон. — Мы с тобой?! У Арсения дергается лицо в судороге. Ему казалось, Антон понял, но откуда, если Арсений признался только про Арину. — Я был девушкой… — сглатывает он кислую слюну. — Ами. — Девушками? Какими? — Не знаю я, со сколькими ты там переспал, — взвивается Арсений. — Надеюсь, что всеми. Антон стекленеет, погружаясь в воспоминания. Арсений не мешает, аккуратно вытаскивая одну из бабочек морфо из торта и засовывая в рот крыло, заедая стресс. Под зловещий хруст Антон кусает губы, с трудом дыша. — Но я же со столькими… и все это был ты? — Я хотел тебя пиздец, — признание выходит дурацким и сморщенным из-за набитого рта, но Антон не улыбается даже. Арсений не признается в пиздеже про прошедшее время. — Ты мою самооценку растоптал и уничтожил сейчас, — говорит он с таким потрясением, что сердце Арсения проваливается куда-то вниз. — Я-то думал, что охуеть какой Казанова. — Антон… — Я еще удивлялся, откуда они все такие умелые, — пораженно говорит Антон, скрючиваясь и утыкаясь лицом в ладони. — Скорострелом себя считал. А это все ты. Выучил меня, получается. А я о тебе ничего не знаю. — Прости, — повторяет Арсений убито. — Если тебя это утешит, ты не только со мной спал все это время. Сам себе противоречит, но опасения насчет той девушки, которую Антон целовал, поднимается ревностной волной. Арсений поджимает губы, сдерживая ее за зубами. — А с кем еще? — недоверчиво хмыкает Антон. — Кто еще на меня… — Откуда я знаю, с кем ты там сосался! — обида все-таки прорывается наружу запальчивым всплеском. — И не смей тут даже начинать, кто еще на тебя! Ты просто не видишь, как они все на тебя смотрят. Вот головой же понимает, что обижаться и злиться тут совершенно не с чего, но темная острая ревность все-таки прогрызает себе выход из тщательно запрятанной клетки убеждений и самообмана, что все нормально, и никакого права на нее Арс не имеет. Антон дергает себя за челку с такой силой, что Арс испуганно перехватывает его руки. — Я от тебя отвлечься хотел, — рявкает он неожиданно. — Думал о тебе все время, оказывается, и трахался с тобой же! И себя еще гнобил. — За что? — растерянно спрашивает Арсений. — Убеждал себя, что нормальный, — горько признается Антон. — Что мне девушки нравятся. У Арсения все умирает от этих слов. Нормальный. Мало того, что Арсению нравится мальчик — он ведь даже не переживал по этому поводу, в отличие от Антона, а то, что он делал — вообще болезнь и зависимость. Кажется, у него снова поднимается температура, набивая его конечности ватой, а Антон в эту куклу вуду с легкостью вгоняет иглы. Завтра же он посмотрит космобилеты — под Нойза лететь первые тридцать секунд будет прекрасно. Будет лежать, грустить и жевать шоколадки эти, от которых у него что-то обязательно разовьется, и он умрет одиноким и несчастным. — Откуда ты знаешь, что я с кем-то сосался? Арсений невесело хмыкает, погруженный в самоедство. И бабочкоедство, которых на торте остается все меньше — нервы. Наверное, он слишком влюблен и хочет зефира. Без него Антону будет лучше, он этого достоин. — Однажды я был Ирой, а ты предпочел какую-то… Он замолкает, подбирая необидные слова. — Какую-то, похожую на тебя? — предполагает Антон, легонько пихая его коленкой. Арсений чувствует себя Флинном Райдером, впервые увидевшим, как светятся волосы Рапунцель, глубоко в пещере, готовившийся утонуть. У него в райдере спасения не было, но цвет надежды, как известно, светится зеленым — в мягких щурящихся глазах Антона. — Похожую на меня? — шмыгает он. — Ага, думал, мож, у меня типаж такой. — Антон задумчиво чешет нос, пялясь куда-то ему в щеку. — Темноволосые и голубоглазые. С Ариной этой пытался, бля. А оказалось, мой типаж — это пиздуны по имени Арсений. Арсений смеется — правда? правда? — и все-таки ползет на чужие колени. Антон вздыхает и бодает лбом его в грудь. — Погоди-ка, — вдруг говорит Антон с таким сложным лицом, что у Арса снова екает сердце в беспокойстве. — А та заколка знакомая… Наташина? Вот, значит, как чувствуют себя щеночки, когда их тыкают носом в лужу. Горит не только лицо, но и шея с ушами; Антон, поднявший голову и увидевший очевидный ответ на его лице, утыкается обратно, хрипло посмеиваясь. — А я-то тебя девственником считал! — бурчит он. — И все думал, как это может быть… Арсений краснеет как свинтильник и ерзает, прижимаясь теснее, прячет лицо в ворохе кудрей. Антон о нем думал! — А я и девственник, — признается он шепотом. — Я в своем теле никогда еще… Под ухом раздается едва слышное рычание, а ладони сжимают поясницу крепче, почти втирая его в Антоново твердое тело. Антон думал о его девственности? Ему так стыдно и любопытно, и он почти просит, чтобы Антон рассказал ему… — Так, тих, тих, — шепчет Антон себе под нос, видимо, не к Арсению обращаясь. — Ты, получается, кем угодно можешь быть? Арсений качает головой и обнимает ладонью щеку Антона. Его пальцы увеличиваются в длине, запястья тончают, как и все кости, вытягиваются, на лоб падает кудрявая челка, а в глазах напротив появляется такой ужас, что Арсений пугается. — Пиздец, это я? — севшим голосом спрашивает Антон. — Это я. — Верни мне, пожалуйста, Арсения, я ща обосрусь, — просит Антон, успокаиваясь только когда Арс возвращается в себя. — Как в фильме ужасов. — Прости, — поспешно кается Арсений. — Я только показать хотел. Ему уже совсем не страшно превращаться рядом с Антоном. Но в Антона для Антона, очевидно. — Не в кого угодно, — поясняет он словами. — Только в того, до кого дотронулся, но превратившись, не могу вернуться к предыдущим. Антон молчит, почесывая лоб о грудь Арсения, как большой кот. — Никакой больше Арины? — Никакой больше Арины, — повторяет Арсений. — Ну и хорошо. — Антон снова утыкается носом ему между ребер и закрывает глаза. — И в меня не надо, оставайся собой. Арсений почесывает его за ушами и затылок, мягко царапаясь и растекаясь оттого, как Антон тащится. — Погоди, то есть, я не могу трахнуться с Миллой Йовович? — разнеженно шутливо спрашивает Антон. У Арсения опаляет щеки на «трахнуться», но осмелевший после прощения и принятия вулканчик бунтует: — С кем? Ты охуел, Шастун? — вопит он и сползает пальцами под мышки, чтобы привести сиюминутную казнь щекоткой в действие. Антон хохочет, заваливаясь набок, его не отпускает, обвивая руками и ногами, чтоб не вырваться. Они возятся, хихикая и пробираясь пытливыми пальцами друг к другу под одежду, пока Антон не прижимается губами к его лбу. Арсений замирает тут же, как будто у него там кнопка включения, о чем тут же замечает Антон, и чмокает его в лоб, а потом в переносицу. — Опять температуришь, — вздыхает он, качая Арсения в своих руках. Тот убаюкивается за раз. — Нет, нет, давай в кровать. — Антон вздыхает, нехотя отлепляясь от него, и встает. Арсений только скручивается, подгребая свое тело на тепло, оставшееся от Антона. Тот тормошит его, наклоняясь, и тянет на себя, не слушая ноющие протесты. — А на ручки пойдешь? — Не смеши, не поднимешь, — фыркает Арсений, не разлепляя глаз. Он поднимается только ради того, чтобы добраться до спальни, но в процессе понимает, что ему еще обязательно нужно пописать и взять торт в постель, чтобы утром устроить королевский завтрак, и, разумеется, торт нельзя оставить на ночь в холодильнике, потому что Арсений должен знать, что он стоит рядом с ним и ждет его в любую минуту. Антон ставит торт на тумбочку с его стороны, заставляет выпить чай с лимоном и просит заснуть до того, как ему снова захочется писать, и он будет возиться и шарахаться. — А знаешь, что еще нужно для торта? — спрашивает Арсений, глядя в потолок. — М? — Ложки, — поясняет он, разворачиваясь спиной к Антону. — Я буду маленькой, а ты большой. Арсений со вздохом вытягивается на животе, задирая согнутую в коленке ногу повыше, и Антон накрывает его своим телом, копируя его позу. Шумно втягивает воздух у его макушки и чмокает туда же. — С днем рождения, маленькая ложка.