Запарные

Стоит в лесах листопад, медленно плывут облачка, да закатывается ярко-рыжее ярило за хмару, освещая огромный дуб своими ласковыми, тёплыми лучами, что грели своим светом рыжую крону, да листья, что медленно и тихонько-тихонько падали, готовя шуршащее одеяло для огромных, старых-престарых корней старого-престарого дуба к студню, столь холодному и мглистому, что ждёт в скором будущем, ведь листопад идёт и идёт, всё время и идёт, а за ними грудень и всё замрёт, пока не будет вьюга или не настанет цветень. И листья падают, падают, с огромной кроны дуба, что стоял посреди поля, что стоял, склонив свою хилую шапку, да огненную — в лучах солнца, благородную шапку. Устал дуб, безмерно устал, спать дуб хочет, студень хочет и это ощущалось на подкорке сознания меж раем и адом, где совсем ничего и совсем всё ощущалось так остро, что даже невыносимо. Дуб ждёт, терпеливо выжидает, он ждёт, когда придёт студень и даст второе, белоснежное, одеяло. Вот слышится скрип и выдох колошит крону листьев — дуб вздыхает, а его листья спадают ещё больше. И вот, закатывается ярило, дуб стоит на поляне, а его корни под первым одеялом. Дуб смиренно ждёт свой сон. Раздаётся протяжный, вопящий — пугающий воро́н на дубе — скрип и из-под корней, откидывая листья в разные стороны, распахивается дряхлая, совсем ветвистая и сливающаяся с корнями, дверца. Из промозглого подвала, из сырого и почти ледяного, доносится гулкий шёпот, завораживающий живность и мёртвость. Светило закатилось. Мгла окутала этот мир, вокруг несчастливого, проклятого дуба. Скопище жаждущих мести упырей ровным строем вышли из-под земли. Настало время для которы. Открыв глаза, девушка смотрит секунд пять в потолок, прежде чем позволить себе выдохнуть и провалиться вниз, издав полный ужаса, тихий, едва слышимый писк. Она в ужасе ползёт к стенке и, только прижавшись к ней, выдыхает, утыкаясь ликом в прижатые к себе колени. Ужас. Снова сны. Очень странные, сумбурные, отчего-то до ужаса реалистичные и ощущения от них — странные. Будто бы ещё немного и она начнёт говорить на древнерусском, в тяжёлом платье, да на балу. И оно не являлось тем, что ей бы безусловно понравилось, оно являлось чуждым для неё, будто из совершенно чужого мира. Хотя это история её страны. Она помнила те странные мгновенья, где были силуэты, где была лишь пыль, да мрак, да и огни — но те были вдалеке, ей не грозило, не должно. Она помнила мгновенья — и ей казалось, что это совсем не сон. Сидит одна, в темноте, в какой-то жалкой комнатушке. Её ноги — запутались в одеяле, её мысли — запутались в клубок, её чувства — запутались везде. Она сидит. Сидит. Снаружи, за окном — тьма ночная. И вот бы ей встать, да пойти смотреть, что, да как. Может быть, это помогло бы. Она, дрожа от горечи утраты, распутывает ледяными пальцами себя: свои ноги из одеяла, мысли из клубка, а чувства... плевать на чувства как минимум сейчас — ей бы встать и выйти подышать, да будет это — уже забота о себе, да своих чувствах. Встаёт, надевает куртку и выходит тихо, словно мышь, лишь тихо скрипит дверью, да половицами на том втором и чёртовом этаже. Проходит мимо всяких картин, ваз, столиков с красивыми, но не освещёнными убранствами, золотыми каёмочками, да красными полотнами — сейчас, вот прям сейчас, всё было темно, было черно, как смоль. И видно было тоже — ничего, а передвигалась она тише мыши, на ощупь, не желая будить кого-либо. Во сне мелькали тёмные, почти что серые образы, но сейчас, будучи почти что в городе, эти образы становились всё краше и краше. Она выходит. На дворе — осень, единственное, что заботило её в момент — не простыть и она кутается в дарёную куртку сильнее, чтобы не приходилось после столь добрым людям о ней вновь заботиться. Она чувствовала себя камнем, грузом, неподъёмной, трудной, слишком энергозатратно было с ней возиться — она ничего, совершенно ничего не понимала. Хотела домой, глупышка — а ей не то, что нельзя, это просто невозможно. Она не была в своём мире. Так говорили звёзды, так говорила карта, так говорили на совершенно чуждом для неё языке. Все и вся говорили ей: «ты чужая и тебе здесь слишком рады, убирайся». Убирайся... убирайся. Она сжимается, садится на каменный заборчик и смотрит вдаль, буквально сгибаясь под тяжестью куртки и бремени, которое несла. Дверь, через которую она выходила — тихо скрипит, всё же намного громче, чем она выходила. Дверь не закрывается и тот, кто стоял там — стоял на месте, молча, почти не издавая звуков. Рассвет встречает их с непривычной, горячей теплотой, освещая златую листву, да общипанные виноградники.