RenkazaWeek [November 2021]

Всё началось с какой-то дурацкой школьной инициативы. В конце ноября им объявили, что вечером третьего декабря они всем классом отправятся к холму, чтобы посмотреть, как по нему к воротам храма возносят все те гигантские платформы. «А потом — фейерверк!» — огласил их математик, обычно крайне нудный и безразличный к происходящему человек, которого в последнее время словно подменили. Улыбался без причины, шутил на уроках, которые внезапно перестали быть такими скучными, как раньше, и вот… идеи всякие странные продвигал. Ходили слухи, что у него наконец-то всё с женой наладилось, но кто-то говорил, что они просто развелись. Хакуджи не вникал, но лучше бы этот человек, дорвавшийся до личного счастья, не пытался бы осчастливить заодно и всех вокруг. Шумные скопления, толпы людей, толкотня и беспорядочное мельтешение вокруг — это всё ему было не по душе. Нет, Хакуджи не был забитым подростком, который в мрачном одиночестве сидит в каком-нибудь углу, пока все вокруг веселятся. Он сам был тем ещё заводилой, а их компания, в которой, кажется, собрались все самые отбитые и бесшабашные, славилась на всю школу. По крайней мере так было ещё совсем недавно. Может, он просто повзрослел да мозгов немного набрался. Опомнился, что до конца школы остались всего каких-то пара лет и надо поднапрячься, чтобы сдать экзамены и поступить в нормальное место. А может это из-за отца он бросил шляться по всяким тусовкам. Хоть старика и уволили с работы после того, как его болезнь обострилась, он тем не менее сумел найти другую работу. Набрал себе в интернете учеников и теперь помогал будущим инженерам подготовиться к вступительным испытаниям, сессиям и всему в таком духе. Его старик — крутой, а эти гады из «Миядзи корпс» пусть утрутся. Однако денег у них, конечно, заметно поубавилось, и Хакуджи после школы подрабатывал на вечерней доставке в средненькой пиццерии, чтобы им хватало не только на еду и банальную бытовуху, но и на лекарства отцу. Мозгов стало больше, времени меньше, и все те, кого он раньше называл громким словом «друзья», куда-то рассосались. Хакуджи не жаловался. У него на это не было времени. А когда выпадала свободная минутка, то её хотелось провести в тишине и покое дома, а не на людной улице посреди галдежа и боя барабанов, цимбал и не пойми чего ещё. Отец заставил его пойти. «Тебе нужно развеяться, — сказал он. — Не переживай, я ещё в состоянии набрать скорую, если что». Такое себе утешение и вот совсем ни капельки не настраивало на времяпрепровождение вне дома. Юмор у его старика был, конечно, странный. Однако Хакуджи пошёл. Отчасти ещё и потому, что не хотел стать жертвой учительской предвзятости, если через неделю-другую у их математика снова переклинит и он вернётся в своё привычное удручённое состояние. Ещё припомнит ему на полугодовом тесте отказ участвовать в коллективном мероприятии. Хакуджи пошёл. И с того вечера ему больше не нужны были никакие инициативы — ни школьные, ни, позднее, университетские, — чтобы из года в год таскаться на этот Ночной фестиваль. А ещё на целый ряд других фестивалей, которые так обожали Ренгоку. Чичибу-мацури, впрочем, всё равно оставался особенным, потому что именно в разгар него они с Кёджуро встретились. В отличие от Хакуджи, который крутился неподалёку от призывающего к порядку распоясавшихся учеников математика, Кёджуро оказался у подножия холма со своей семьёй. Все трое — отец и двое сыновей, как капли воды похожие друг на друга, — внимательно слушали мать, рассказывающую о том, какому ками принадлежит каждая из двигающихся вверх по холму платформ. Хакуджи и сам невольно заслушался, позабыв про то, что он вообще-то здесь очутился в рамках совсем другой «экскурсии». Заслушался, позволил вовлечь себя в разгоревшееся бурное обсуждение символизма фонариков на каждой платформе и весь остаток вечера — вплоть до самого момента, пока в небе не загремели фейерверки, — провёл в жарких спорах со старшим из сыновей Ренгоку о том, что вкуснее — темпура-удон или кицунэ-удон, кто из камен райдеров сильнее и почему будущее за искусственным интеллектом. И да, ему действительно потом досталось от математика. За то, что отбился от класса и вынудил их вызванивать его. На оценках это, правда, всё-таки не сказалось. Сказалось на другом. Кёджуро неожиданно легко вошёл в его жизнь, и те полгода, что его новый друг оставался в городе, пока не окончил школу и не уехал на учёбу в Токио, были удивительными. Как-то сразу появилось больше свободного времени. На совместные походы в компьютерные клубы и кино, после чего они обычно снова начинали очень эмоционально обсуждать сюжет и персонажей, часто не сходясь во мнениях. На вечера за приставкой — иногда в доме Ренгоку, где всегда было очень шумно, а иногда в доме Соямы, где было намного тише, но в обоих случаях — тепло и уютно. На общество каких-то совершенно новых людей — Кёджуро перезнакомил его, кажется, со всеми своими друзьями. На заумные выставки современных технологий, о которых Хакуджи потом с горящими глазами рассказывал отцу и всё пытался сводить на них и его тоже, потому что ему бы точно понравилось, но отец к тому времени почти перестал выбираться куда-то дальше парка недалеко от их дома. И на много чего ещё, что, вопреки всем грустным ожиданиям, не исчезло даже после того, как Кёджуро всё-таки поступил в Токио и уехал, в то время как Хакуджи оставалось дотянуть ещё один год в школе. Бесконечные звонки по видеосвязи, тысячи сообщений в мессенджерах. И Хакуджи даже не всегда приходилось писать первым, чтобы начать беседу, которая могла растянуться далеко за полночь. Совместные просмотры новинок кино и любимых, засмотренных до дыр фильмов и сериалов. Кёджуро засыпал его ссылками на всякие места в Токио, куда обещал сводить, если он всё-таки решится поступать здесь или если просто однажды приедет. А Хакуджи, улыбаясь в экран, мысленно лишь вздыхал, думая, что это уж навряд ли. Толика необоснованной, совершенно идиотской и нелогичной ревности, когда в новостной ленте среди обновлений мелькали фотографии счастливо улыбающегося Кёджуро в обществе других людей. Новых друзей. Тех, о ком Хакуджи уже был наслышан как о совершенно потрясающих личностях. Приходилось душить в себе это иррациональное чувство, которое мешало. Мешало готовиться к экзаменам, работать и не портить их дружбу глупыми конфликтами на пустом месте. На пустом, потому что, когда Кёджуро на каникулах и на праздники возвращался в их город, чтобы навестить семью, Хакуджи чувствовал себя полным идиотом, вспоминая все эти свои вспышки ревности. Хорошо, что ему удавалось держать себя в руках и не спускать её с короткого поводка. Неизвестно, что подумал бы о нём друг, дай он хоть раз волю этому пагубному чувству. Кёджуро возвращался, и ощущение было, как будто они и не расставались вовсе. Чичибу-мацури оставался для него особенным, но вот уже второй год подряд он не мог принять в нём участие. В прошлом декабре это был отец, который угодил с приступом в больницу. Хакуджи сорвался к нему прямо посреди пар, а спустя несколько дней, когда его старика отправили домой, наотрез отказывался оставлять его одного в квартире дольше, чем занимал поход до ближайшего магазина. Измотав себе все нервы беспокойством за состояние отца и спорами с медицинским персоналом, которых он пытался уговорить оставить его под наблюдением врачей хотя бы ещё на несколько дней, Хакуджи совсем забыл о том, какое на дворе число. Он поесть-то забывал, куда там на календарь смотреть. Вспомнил только когда получил от Кёджуро радостное сообщение о том, что он уже сел на поезд из Токио и едет домой. На ответное сообщение о том, что сегодня они встретиться не смогут, не последовало никакой реакции, а вечером в дверь позвонили. — Ты не обязан, — бубнил Хакуджи, пытаясь скрыть смущение за сложенными на груди руками. — Семья тебя давно не видела, лучше бы с ними праздник провёл. Раскрасневшийся от мороза Кёджуро только всучил ему в руки огромный пузатый пакет, в котором виднелись фрукты, овощи и что-то ещё, менее различимое, и принялся разуваться. А затем, убедившись, что глава этого небольшого семейства не спит, а сидит в кресле и смотрит вечерний выпуск новостей, широко улыбнулся. — Лучший кицунэ-удон в мире! — оповестил он мужчину, помахав ему рукой в знак приветствия. — Вас ждёт сегодня потрясающий ужин, Сояма-сан! И, схватив за локоть Хакуджи, державшего пакет, потащил его на кухню. — У нас тут такими словами не ругаются, — хмыкнул тот, не в силах сдержать улыбки. — Темпура-удон всё ещё номер один. — Думай, как хочешь, но ингредиенты у нас только для кицунэ, — подмигнул ему Кёджуро. В прошлом декабре это был отец. Теперь вот это Сенджуро. И теперь это Хакуджи, нагруженный пакетами, торопился в съёмную квартиру к Кёджуро. Защитившись прошедшим летом, он вернулся в родной город и теперь ночами напролёт кодил для своих заказчиков из Америки, с которыми начал работать ещё за время обучения в университете. Такой режим откладывал на нём свой отпечаток, тёмными кругами залегая под глазами и заставляя всё больше и больше забывать, каково это — просыпаться до полудня. Кёджуро уверял, что это временно. Пока он не наберётся достаточно опыта. А Хакуджи всё равно переживал. Но сильно не лез. Кто он такой, чтобы лезть. Да и вроде как этот полуночник действительно начал постепенно слезать с долларовой иглы и на прошлой неделе разослал резюме в несколько японских фирм. — Честно, я ожидал увидеть полный пакет ингредиентов для темпура-удона и только, — усмехнулся Кёджуро, выкладывая продукты на кухонный стол. — Я не злопамятный, — отшутился Хакуджи, растирая окоченевшие руки. — И вообще, как я смотрю, не особенно памятный, — с лёгким укором отметил Ренгоку, доставая разделочную доску. — По части взять с собой перчатки, когда на улицу отправляешься. — Возьми я с собой перчатки, разве мог бы сделать так? — на последних словах, пока друг не успел ничего ещё понять, Хакуджи вытянул руку вперёд, цапая его ледяными пальцами за загривок. Охнув, Кёджуро отшатнулся. В белом свете трубчатых ламп, висящих под настенными шкафчиками, сверкнуло широкое лезвие. — Никогда!.. Слышишь, никогда так не делай с человеком, у которого нож, — под весёлый смех Хакуджи, потирающего ушибленную руку, пригрозил ему Кёджуро. — Мне тут одного травмированного хватает. Сенджуро за все эти годы из пухлощёкого скромняги вымахал в худощавого нескладного подростка. Впрочем, скромнягой он так и остался. А потому для Хакуджи оставалось загадкой, как его, почитателя традиционного японского театра и страстно увлекающегося народными музыкальными инструментами, занесло в карате. Это потом Кёджуро поведает ему, что младший брат просто устал от отцовских колких комментариев и решил удариться в по-настоящему мужское занятие. Ренгоку Шинджуро не был плохим и сыновей своих, безусловно, любил, но иногда он был несколько… бестактным и не следил за своим языком от слова «совсем». Но это уже другая история. Пока Кёджуро возился на кухне, Хакуджи развлекал понурого пацана как мог. — Знаешь, сколько я за свою жизнь сотрясений перенёс? — он принял из рук Сенджуро бумажный фонарик и подвесил его на свободную лопасть люстры-вентилятора. — Однажды сцепился с одним придурком из школы. Уже даже не помню, что мы там не поделили. Но на улице была середина января, скользко. В общем, грохнулись мы оба, не успев толком и поколотить друг друга. Да так грохнулись, что мой противник сознание потерял. Я уж испугался, что убил его ненароком. Потом выяснилось, что мне и самому повезло не больше. — Но ногу-то при этом ты не ломал, — вздохнул Сенджуро, складывая очередной фонарик, а затем тихо добавил. — Хорошо, что родители до Нового года уехали. — Ага, зато как-то раз я сломал мизинец, — поморщился Хакуджи. — Вот и представь меня, грозу всей школы, рассекающего коридоры… с перевязанным мизинчиком. И это ещё никто, слава богу, не знал, какая история за тем переломом стояла! — А какая? — тут же полюбопытствовал подросток, оживившись. И судя по хитрой улыбочке, уж очень ему хотелось узнать, что это за история такая, за которую его собеседнику так стыдно. — О нет, эту тайну я унесу с собой в могилу! — клятвенно пообещал Хакуджи. И этот крючок сработал. Сенджуро, как ничего не подозревающая рыбка, попался и сам не заметил, как его вытащили с илистого мутного дна печалей. — Братик, ну хоть ты скажи! Ты же наверняка знаешь, что там с мизинцем! — дёргал он Кёджуро за рукав, когда все его попытки угадать ту страшную тайну не увенчались успехом. Они устроились на разложенном диване в гостиной. Сенджуро со своей загипсованной ногой — по центру. Повсюду развешаны бумажные фонарики, внутри которых мерцали миниатюрные свечки, превращая комнату в одну из тех гигантских платформ, что двигались сейчас вверх по склону холма на широком экране телевизора с прямой трансляцией вечернего фестивального шествия. Включили они её вот только-только, когда Кёджуро принёс вазу с фруктами, ворох магазинных вредных сладостей и складной столик-поднос с тремя тарелками — кто бы мог подумать! — темпура-удона. На недоумённый взгляд Хакуджи, мол, откуда ты это взял, он только загадочно пожал плечами. В ответ на расспросы Сенджуро он тоже пожимал плечами, не менее загадочно, поэтому спустя время мальчишка вернулся к своей прежней тактике. — Ты открывал банку консервов, но крышка не поддавалась, а когда поддалась, то палец неудачно соскользнул? — допытывался он, пока Хакуджи, расправившись со своей порцией, тянулся через него к тарелке Кёджуро. — Нет в мире той банки, которую я бы не открыл с первого раза! — оскалился Хакуджи, цепляя палочками одну из чужих креветок и моментально получая по рукам. — Эй, ты же не любишь! — Мои креветки, кышь! — состроил ему смешную рожицу Кёджуро, забирая тарелку ближе к себе. — Я знаю! Ты пытался украсть что-то у братика, и он тебе заехал, — прыснул в кулак Сенджуро. — Пф! Смотри уже трансляцию, а то всё самое интересное пропустишь. Всё ещё посмеиваясь, Сенджуро отвернулся в сторону экрана, параллельно занявшись чисткой танжерина. Мгновенно их окутало невидимое облако цитрусового аромата. Кёджуро всё-таки поделился с ним креветками, а Сенджуро не хватило надолго. Шквал догадок снова посыпался на Хакуджи, пока они кутались в куртки, чтобы выйти на балкон, с которого открывался вид на яркие огненные шары, разлетающиеся сотнями крохотных мерцающих точек на фоне чёрного неба. Впрочем, это братья Ренгоку, не любящие холод, кутались, да ещё и о полном комплекте шапка-шарф-перчатки не забыли, словно они не на балкон, а в парк со снежных горок кататься собрались. Хакуджи к низким температурам был более терпим, а потому просто накинул поверх свитера парку, не потрудившись даже застегнуться, чем тут же заработал полный укоризны взгляд со стороны Кёджуро. — Ты поссорился со своей школьной подружкой, и она прищемила тебе пальцы дверцей шкафчика? — не унимался Сенджуро, не без их помощи перековыливая на костылях через порог заснеженного балкона. — Гулял с огромной собакой, и она слишком сильно дёрнула за поводок, рванув за кошкой? — Господи, малой, тебе бы сценарии писать, — хохотнул Хакуджи, выдыхая в холодный воздух облако пара и наконец сжалившись. — Всё куда проще. Под утро я настолько запутался в собственном одеяле, что, пытаясь встать, неудачно свалился на пол. Сенджуро рассмеялся и, отставив костыли в сторону, облокотился на перила балкона, запрокинув голову к небу. Теперь, когда любопытство наконец утолено, мальчишка мог спокойно насладиться заполонившей вечернее небо красотой. Хакуджи же, напротив, оторвался от созерцания финального аккорда фестиваля, когда почувствовал, как его ладони коснулось что-то тёплое. Это Кёджуро стащил с себя одну перчатку, взял его за руку и теперь смотрел так, что всё внутри переворачивалось и рассыпалось на мириады огней, как если бы кто-то запустил фейерверки прямо у Хакуджи за рёбрами. Но нет, фейерверки были только над их головами. Красные, оранжевые, жёлтые, фиолетовые и зелёные всполохи бесконечно сменяли друг друга, разноцветными тенями ложась на лицо Кёджуро. Непривычно серьёзное, затаившее настороженность. Разгладившееся улыбкой, когда Хакуджи переплёл их пальцы и подступил на шаг ближе. Чичибу-мацури всё ещё был для Хакуджи особенным. И не только для него.