RenkazaWeek [November 2021]

Как он до этого докатился? Ренгоку не понимал. Они ведь чуть друг друга не убили, и если бы не так некстати подкравшийся рассвет, который вынудил демона бежать, то это непременно бы произошло. Схватка унесла бы жизнь либо одного, либо другого. Либо обоих. А теперь… Годами оттачиваемые инстинкты истребителя трубили схватиться за катану и, пользуясь возможностью, пока демон уязвим, снести ему голову. Но вместо этого катана сиротливо лежала где-то в стороне, как и одежда, а он лишь крепче стискивал его бёдра, лишь сильнее придавливал собой, наваливаясь, и лишь больнее кусал, словно желая… что? Сожрать его или что? Ренгоку не знал. Но убить он его таким образом точно бы не смог. Да и, самому себе признаться противно, не хотел. Потому что хотел он чего-то совершенно противоестественного. Это какая-то злая издёвка, не иначе, что из всех живых существ, когда-либо встречавшихся ему на пути, такое дикое влечение вызывал именно он. Только он. Первое время Ренгоку ненавидел себя. До тошноты. До рези в глазах. Но почему-то этой ненависти так и не хватило на то, чтобы прекратить из раза в раз с головой окунаться в грязь. Связь с демоном иначе не назвать. А как назвать того, кто мог выдержать что угодно — нечеловеческие тренировки и многодневные миссии без права на отдых, — но оказался так позорно бессилен перед лицом банальных низменных потребностей? Этого он тоже не знал. Зато, по всей видимости, знал Аказа, который в самом начале, обманувшись податливостью Столпа, принялся глумливо осыпать его совсем не ласковыми словечками, среди которых «шлюха» было самым приличным. Податливость та, впрочем, явилась результатом растерянности и шока. И очень быстро Ренгоку отбил у демона всякое желание трепаться во время секса. Впредь слышал он от него разве что только мычание, стоны и обрывки собственного имени, у которого внезапно оказалось столько разных оттенков. В исполнении Аказы. От того, как он его произносил, крыша ехала ещё больше. Но как далеко бы она ни съезжала, Ренгоку всегда помнил, кто перед ним. Даже когда смирился со своей слабостью и позволил ей существовать. Правда, только в этих стенах — там, где никто и никогда не узнает и где он оставит её, вырванную из себя, гнить до их следующей встречи. Ренгоку помнил, кто перед ним, но всё равно предпочитал не видеть лица Аказы, беря демона — за редким исключением — только сзади. А вот Аказа, напротив, никогда не отказывал себе в удовольствии унизить его своим измывательским хищным зубоскалом, который Ренгоку не мог не замечать, даже когда отворачивался и впивался взглядом в тусклый огонёк фонаря в полуметре от них. Увы, боковое зрение не подводило ни в сражениях, ни здесь. Аказа не сводил с него горящих в полумраке ядовито-жёлтых глаз и периодически склонялся ниже, пытаясь утащить в жадный поцелуй. Ренгоку всегда вертел головой или отпихивал его. Не допускал даже лёгкого прикосновения к своим губам. И сам он никогда Аказу не целовал. Этими губами он касался матери и отца, и своего младшего брата. Сейчас же, хоть он и пал так низко, однако там, внизу, всё ещё оставалось пространство, отделяющее его от дна. И он не хотел опускаться ниже. Поцелуи — как знак уважения, признательности, почитания, влюблённости или родственной привязанности — это всё про любовь, а не про грехопадение. Да, глупо. Да, наивно. Учитывая, что после всего, что они здесь в каждую свою встречу вытворяли, Ренгоку мог считаться последним, кто смеет рассуждать о грехопадении и его уровнях. Но пусть у него останется хоть что-то святое. Одна-единственная ценность, что не подверглась осквернению. Снегопад за окном превратился в настоящую лютую метель, сплошным белым полотном заслоняя окно. Это, если честно, очень помогало. Помогало представить, что всё происходит словно не по-настоящему. В каком-то другом мире, где нет никаких Столпов, истребителей, чудовищ, которых они уничтожали, и их извечной вражды. В мирке, который он совсем скоро покинет, вернётся к своей нормальной жизни и не будет вспоминать ни мгновения, застывшего в этих стенах. Ни того, как позволял демону по-хозяйски гнуть себя и выгибать как ему вздумается, ни того, каким этот самый демон порой казался до трогательного чувствительным. Не будет. Вторая пара палочек лежала по другую сторону стола. Как и всегда нетронутая, но на сей раз не потому, что Аказа, который зачем-то неизменно накрывал стол ещё и на себя, не ел. Сегодня ночью его обычное место пустовало — Аказа остался с ним на смятом футоне. Сидел позади, обвивая руками и ногами, всем телом прижимаясь к спине, пестрящей алеющими полосами, багряными пятнами и полукруглыми, с едва выступившей кровью следами от зубов. Это на нём все проявления звериной натуры Ренгоку заживали в считанные секунды, а Столпу ещё какое-то время прятать под одеждой эту картину, автором которой являлся демон. Являлся и очевидно наслаждался в эту минуту своим творением. Пока Ренгоку был занят остывшим рисом, лениво проходился по оставленным им отметинам губами, всё ещё влажными; тёрся о выпирающую линию лопаток носом и обдавал своим дыханием кожу, местами саднящую. Ватное одеяло, которым демон укутал их обоих от проникающего с улицы холода, скрывало полосатые руки и чернильные пальцы, и можно было ненадолго забыться. Нафантазировать какую-нибудь чепуху о том, что на самом деле там, позади тебя, пышет жаром кто-нибудь любимый. Хотя нет, лучше не забываться. Он и так… слишком часто это делает для того, чей долг — демонов уничтожать. Обнимающий его Аказа пылал жаром. Как настоящий человек, а не дьявольское порождение ночи. Как-то раз Ренгоку не удержался и выразил своё удивление этим фактом, на что Аказа посмотрел на него как на идиота и выдал: «Я же не труп. Такой же живой, как и ты». Такой же живой, как и ты. Эти слова ещё долго — до сих пор, если быть до конца откровенным, — не выходили из его головы. Но Ренгоку запрещал себе о них задумываться. Они были разными. Как тот, кто калечит, и тот, кто лечит. Как судья и висельник. Он не знал, откуда Аказа брал еду, но добраться до неё, пока не успела остыть, никогда не удавалось. А потому приходилось довольствоваться ледяным чаем и стылым рисом с овощами. — Я ем, — чопорно процедил Ренгоку, замирая, когда заскучавший демон скользнул рукой ниже и обхватил его между ног, принявшись оглаживать. Тело конечно же вновь оказалось совсем не на его стороне, незамедлительно отзываясь. — Посмотрите на него, какой суровый, — промурлыкал на ухо Аказа, устраивая острый подбородок на его плече и издевательски ухмыляясь. — Суровый Столп, который ещё совсем недавно ноги под демоном раздвигал и так сладко стонал… что там было, напомни? — Заткнись. — Нет, я точно что-то другое слышал, — откровенно забавлялся он, однако руку свою всё-таки убрал. Одновременно и к облегчению, и к противоречивой досаде Ренгоку, вернувшего тарелку на стол. — Что-то вроде «ещё, Аказа, прошу, не останавливайся». О, да брось, я же просто шучу. Последнее демон произнёс уже другим, примирительным тоном, наблюдая за тем, как Столп выпутывается из его змеиной хватки, вылезает из одеяла и идёт за одеждой, своей и чужой. — И вообще тебя почти никогда не разобрать, что ты там бормочешь. Наверняка какое-нибудь нудное истребительское руководство к действию, — он поймал брошенные ему вещи. — Или сочинение собственного авторства. Например, десять способов убить бедного Аказу. — Беднее не сыщешь, — хмыкнул Ренгоку, радуясь, что сейчас его лица не видно, а значит не видно и пробившейся наружу полуулыбки, от которой он, впрочем, в следующий миг поспешил избавиться. — Давай ближе к делу. У нас не так много времени. Всё-таки, стоило помнить, ради чего они встречались в первую очередь. Ради поисков голубой паучьей лилии.