позови меня с собой.

      — И молоко не забудь! — крикнула в след мать, захлопывая дверь за сыном.       «Да помню я!» — чертыхнулся себе под нос Паша, прижимая к груди чёрную авоську и купюры в кошельке матери. На его макушке висели солнечные очки сестры, которые он просто забыл ей отдать, пока надоедал ей в ее комнате.       Отец занял телевизор, читать книжки не было желания как, собственно, и сидеть в комнате с ним. Поэтому парень пошёл мешать младшей сестре в ее комнату, пока та читала модный журнал.       — Паш, не тронь ты мои вещи! — вскрикнула сестра, выхватывая из рук брата свой бюстгальтер, который тот уже примеривал на себя.       — Жень, тебе они не мешают? — спросил Бирков, зацепляя серьги-клипсы на своих ушах.       — Нет, а что хочешь ухо проколоть? Будешь как участник Backstreet Boys? — хмыкнула она в ответ, — свали, Паш!       Он умело увернулся от плюшевого медведя, летящего прямо в его голову, как снаряд.       В их квартире было всего три комнаты: в одной спали родители, в другой Женька, а для него выделили диван в зале. Не очень честно, да? В любом случае, Паша уже давно привык спать посреди балагана. Теперь его и выстрелом из пушки было не разбудить.       Осень в октябре резко отличалась от сентябрьской: солнце хоть и светило, но совершено не грело. Холод ветра заставлял поежиться и поглубже спрятаться в куртку.       Путь на рынок лежал довольно быстрый и Бирков собирался через час вернуться домой с продуктами, а потом убежать к Яшке в гости. Во дворах сидели компании: кто играл в домино, кто просто сидел, общаясь и слушая музыку из кассетника.       Иногда Пашу посещала мысль о том, что если бы про него все забыли в один день?       Что он делал бы по жизни? Кем бы решил стать теперь, когда перед ним чистый лист? Каждый из нас задумывался над этим, а в голову приходил лишь один ответ: начну все заново, буду собой, стану тем, кем не получилось стать в обычной, привычной жизни.       Только вот, оказавшись вновь на старте мы снова становимся собой.       Убежать от себя невозможно, нельзя притвориться другим человеком, в итоге мы опять придём к тому, от чего пытались уйти.       Из мыслей его вывел велосипед, что на бешеной скорости пролетел мимо него, звоня в звонок. Чёрная авоська полетела на асфальт.       — Да ты издеваешься! — Паша кинулся за сумкой, хватая ее почти из лужи.       — Испугался? — крикнул велосипедист, наворачивая круги около Биркова, — я как увидел тебя из далека, подумал, может стоит напугать его по старой доброй памяти?       — Когда этот велик уже сломается-то? — цокнул Паша, продолжая путь на рынок, — тебе что-то нужно, Вася?       Филлинков старший отрицательно помотал головой, не прекращая ехать за Бирковым.       — Куда идёшь? На рынок? — спросил русоволосый, пытаясь завести диалог.       — Да, мама послала за хлебом и молоком, ещё про муку что-то говорила. А ты куда и откуда?       — Тренировался на турниках, пока тепло хочется держать себя в форме. В комнате не очень много места для занятий.       Паша поднял глаза, разглядывая парня на велосипеде. На нем была привычная синяя ветровка, спортивная кофта и штаны. Длинные сильные руки сжимали руль, а ноги периодически крутили педали. В русых волосах играло осеннее солнце, заставляя пряди переливаться. В изумрудных глазах будто бесы танцевали.       Биркову не нравилось своё отражение в зеркале: он был слишком худой, как ему казалось, глаза холодные, как две льдинки, волосы жесткие и непослушные.       — Я не люблю тренировки, от них все болит.       — Поэтому и болит, что не занимаешься. Можем вместе потренироваться, если хочешь. Я собираюсь вытащить Степу на занятия, приходи и ты.       — Я подумаю, но ничего не обещаю. У меня руки болят ещё с квартирника.       Перед ними возникли палатки рынка: разноцветные палатки и бабульки за столиками, продающие все: от часов до котов. Все продавцы были болтливые и разговаривали тебя, чтобы ты купил побольше. Очень много народу было около женщины с вазочками, горшками и пластиковыми цветами.       Парни остановились около неё, рассматривая глиняные и стеклянные изделия. Паше не нравились цветы, особенно живые и сорванные. Люди сорвали прекрасный цветок в собственных целях и интересах, оставляя его доживать последние дни в вазе.       Черноволосый потянул парня за собой, подходя к палатке хлебозавода.       — Здравствуйте, можно мне, пожалуйста, буханку чёрного и белого, — продавщица кивнула, забирая хлеб с деревянных паллетов, — ещё овсяное печенье, будьте добры. А мука у вас есть? Да? Тогда ещё и ее, — Паша быстро убирал покупки в авоську, попутно протягивая деньги женщине, чтобы рассчитаться.       Молча, парни ходили по рынку, периодически останавливаясь и рассматривая вещи, выставленные на продажу. Они подошли к непродовольственной части рынка, подходя к лавочке с кассетами и журналами.       — А у вас есть «Крепкий орешек 3»? — спросил Вася, рассматривая прилавок, — а когда привезут? Хорошо, спасибо.       — Смотри, — подозвал его Паша, тыкая пальцем в стекло, — во какая…       На обложке стояла большегрудая женщина с длинными белыми волосами. Она была обнаженная, а все, что надо было прикрыто звездочками.       — Мне больше вот эта нравится, — Вася показал на женщину, стоящую боком. Ее грудь была меньше, а чёрные короткие волосы уложены в «правильном беспорядке». Паша одобрительно кивнул, рассматривая дальше.       — Молодые люди, или покупайте, или хватит слюни пускать. Тут очередь, — сказал кто-то сзади, пытаясь посмотреть на кассеты через широкие плечи старшего Филлинкова.       — Кто тут ещё слюни пускает, — ухмыльнулся Паша, закидывая голову, позволяя очкам упасть на нос.       Парни направились к выходу, когда кто-то очень громко свистнул. Черноволосый замер на секунду, после чего резко схватил Васю рукав, таща вперёд.       — Бирков! Пашук! — тот чертыхнулся, ускоряя шаг, но путь преградили.       Перед ними стояли три парня-бугая в чёрных ветровках. На шее главного висела золотая цепочка, а каштановые волосы зачёсаны назад. От них всех пахло приятным одеколоном и сигаретами.       — И тебе привет, Жора, — Паша протянул руку на встречу, пожимая, — это Вася Филлинков, старший брат Сивого.       — Как там Женя? Она не отвечает на телефон. Обиделась на меня? — спросил он, продолжая глядеть то на него, то по сторонам.       — Да у нас провод оторвался, отец сделать никак не может. Руки не доходят, сидим без него уже неделю.       Вася вопросительно оглядывал данную ситуацию со стороны зрителя, пытаясь понять, какое отношение бандиты имеют к безобидному Паше?       — Передай, что завтра я за ней заеду. Пойдём в «Снежинку», — Паша кивнул, махая рукой бандиту, потянув за собой Васю.       Они стремительно удалялись прочь с рынка. Черноволосый быстро перебирал ногами, пока не отошёл от базара на три сотни метров.       — Кто это был? — спросил Вася, останавливаясь около двора, доставая из кармана сигареты «Беломорканал», протягивая одну другу.       — Парень Женьки, бандит по прозвищу «Живчик». Мне он не нравится, рядом с ним нельзя быть в безопасности вообще. Жора везде с собой носит оружие, ведь где бы он не находился — его могут пристрелить. Да с ним рядом даже стоять страшно! У меня все поджилки трясутся от него.       Вася понимающе кивнул, подкуривая себе и младшему парню. Они сели на лавочку синего цвета. Паша глядел себе на кеды, ковыряя землю носком.       — Чуть не забыл, — русоволосый встал, доставая из внутреннего кармана куртки небольшую красную розочку из пластика, — это тебе. У меня просто девушки нет, а мама эти пластиковые изделия на дух не переносит.       Бирков изумленно поднял брови, кидая взгляд то на цветок, то на зеленоглазого парня довольного собой.       — Ты спёр ее? — тот кивнул, выдыхая очередную порцию дыма, — спасибо.       Его пальцы обхватили тонкий стебелёк, дотрагиваясь до тканевых лепестков. Он улыбнулся, нюхая ее.       — Пластиком пахнет… как я люблю, — они громко засмеялись, переглядываясь.       — Дождь собирается, пошли быстрее, — сказал Филлинков, запрыгивая на велосипед, — садись, подвезу.       Паша выдохнул, садясь на багажник, расставляя ноги в сторону, чтобы те не попали в колёса.       Прохладный осенний ветер раздувал волосы, а глаза слегка слезились.       Они летели сквозь дома и дворы, как два осенних листка клена, сорвавшиеся с засыпающего дерева.       — Хочешь погулять на выходных? Или завтра? — спросил Вася, останавливаясь около показанного Пашей дома.       — Наверное, нет. Прости, — тот пожал плечами, отворачиваясь, — спасибо за то, что довез. И за розу.       — Обращайся. Ну, бывай, — Филлинков подмигнул, направляясь в сторону своего дома.       Паша громко выдохнул, заходя в подъезд и поднимаясь на восьмой этаж. Он не захотел гулять с Васей не из-за того, что парень был ему неприятен, просто… Что-то в нем было непонятное, будто скрытое от всех глаз. Вася состоял из поддельного превосходства и неясно, настоящей или притворной доброты. Конечно, он же был на голову выше парня и килограммов на десять тяжелее. У Паши складывалось впечатление, что Филлинков общается с ним, чтобы быть «своим» для всех и каждого.       А этот наглый взгляд? Он смотрел на Биркова сверху вниз и это было не только из-за роста.       Парень отдал сумку матери, под ее возгласы о том, как же долго он шастал.       — Живчик просил передать, что завтра заедет за тобой, — прошипел черноволосый в маленькую щелочку приоткрытой двери сёстры.       Паша прошёл в зал, присаживаясь на диван. Телевизор показывал субботний концерт, а отец спал на кресле. Видимо, передача была действительно интересная.       — Ты молоко забыл купить! Паша! Ну е-мае! — крикнула мать, выключая закипевший чайник.       Бирков закатил глаза, ударив себя по лбу. Дома пахло блинами и картошкой, которую парень уже начал не переносить. Выбор не очень: или картошка, или хлеб, больше ничего не было. Зарплату платить никак не хотели: отцу недавно выплатили набором постельного белья и пятью литрами морской капусты.       Паша лежал на мягкой поверхности, прикрыв глаза, когда из кармана штанов он вытащил розочку, рассматривая ее.       Этот цветок будет вечно прекрасным, в отличие от мира вокруг него.