позови меня с собой.

Как же он ненавидел такие моменты.

      Ты смотришь на того, кто должен любить тебя беспрекословно и беспрестанно, вместо этого человек втаптывает тебя в землю, словно ты никчемный червячок.       И задыхаясь, в попытке сдержать нескончаемый поток слез, кричишь, умоляя, чтобы тебя просто услышали. Только тебя не слышно — для него ты где-то там, в дали, за баррикадами, что этот человек выстроил, защищая себя ото всех.       — А еще раз ты ее хоть пальцем тронешь, я тебе все зубы повыбиваю, понял?! — орал Паша прямо в лицо отцу, который еле стоял на ногах.       Лицо отца было злое и омерзительное, а взгляд ядовитый и скользкий, явно не такой, каким надо смотреть на собственного сына. Отвратный прищур наряду с ухмылкой не сползали с лица.       — Попробуй, сученыш, может тебя в дурку отдать? Тебя там подлечат, чтоб не орал, как психопат? — из его уст все звучало в тысячу раз обиднее, и, хотя Паша не показывал, насколько такие выражения его ранят, он хотел плюнуть ему в лицо и закрыться в ванной, рыдая.       — Повторю тебе еще раз — тронешь ее и будешь есть только перетертое яблочко, — он подошел к нему поближе, сильнее сжимая кулаки в готовности к удару.       — По-моему ты забыл, что пока ты живешь тут, ешь за мой счет, спишь под моей крышей на купленном мной диване и моешься в моей ванной, ешь за моим столом, у тебя нет ни малейшего права мне ничего говорить, понял? — отец тыкнул пальцем в его предплечье, поворачивая голову слегка набок.       — Это мой дом, между прочим.       — Тут нет ничего твоего.       Вот она та самая фраза, после которой всегда все рушится. Позади стояла Женя с матерью, со слезами наблюдая за мужчинами, боясь сказать слово. Услышав эти слова, Женя прикрыла рот рукой от боли. Она знала, что чувствует ее старший брат, ведь сама испытывала это тысячи раз.       — Пошел к черту, — прошипел Паша сквозь зубы, удаляясь с кухни прочь.       Схватив куртки и кроссовки, парень вылетел из квартиры, все еще пытаясь вспомнить, как дышать. Его голые пятки бежали по холодному бетону, а жалостливые «девичьи» слезы текли из голубых глаз.       В детстве отец подводил его и сестру к зеркалу, когда те плакали, показывал пальцем и говорил:       — Посмотри на кого ты похож, никому твои крокодильи слезы не нужны.       И так всю жизнь — всегда была причина, по которой Паша был какой-то не такой. То тарелку не помоет, двойку получит, кофту не погладит, носок дырявый наденет, посмотрит не так, скажет не то.       Всегда виноват был только он.       Паша знал, что исправить отца не получится: тот не изменится, не бросит пить, не для себя, не для семьи. Поэтому просто привык быть белой вороной и мальчиком для битья. Парень научился терпеть огромное количество боли, переваривая ее в себе.       — Здравствуйте, можно пачку сигарет? — спросил Бирков, наклоняясь к ларьку.       За прилавком и решеточкой, в маленьком окошке, сидела старая женщина с серыми тенями на веках и лиловыми волосами. Из маленького приемника играло радио, а сама она читала какой-то второсортный роман.       Сжав губы, она оглядела его презрительно-оценивающим взглядом и наклонившись вперед прохрипела:       — Паспорт.       Паша цокнул, мотая головой. Он живет в этом дворе добрых двадцать лет и знает каждый закоулочек, а какая-то грымза не может запомнить его.       — Да есть мне восемнадцать, я паспорт дома забыл. Правда забыл! — она потянулась закрывать окошко, когда парень ее остановил, — мой день рождения 29 мая 1976 года! Я уже год везде все покупаю без документов, продайте мне хотя бы одну сигарету, пожалуйста!       — Нет! — и она хлопнула его по руке, захлопывая окошко.       — Сука! — парень запустил руки в черные волосы, впиваясь в кожу ногтями.       Иногда Паша думал о том, насколько все-таки он неудачник. Он так ничего и не сделал за эти двадцать лет. Ни влюбился по самые не балуй, не перевернул весь свой мир с ног на голову, не смог уйти из техникума. Бирков хотел, чтобы хоть кто-то полюбил его настолько сильно, что любви бы хватило на них обоих.       Он шел, пиная камушек по сырой дороге с рассыпанными по ней лужами. В голове проигрывался сценарий: вот Паша возвращается домой, бьет отцу в нос, хватает за шкирку, вышвыривает на улицу и меняет замок на двери. А попутно говорит ему все то, что накопилось за столько лет ненависти.       — Бу, — кто-то сзади накрыл его глаза руками, сжимая.       — О Господи! — вскрикнул Бирков, подпрыгивая от испуга, — кто это?!       — А ты угадай, — сказал мужской голос.       Шершавые ладони Паши потянулись к рукам незваного друга, дотрагиваясь до ладоней. Длинные пальцы с аккуратными ногтями. Большим пальцем он провел по ладоням, чувствуя на одной из них шрам.       — Филлинков, сученыш, опять ты!       — Угадал, ясновидящий, — перед ним возник Филлинков старший, собственной персоной.       Его уже отросшие русые волосы завивались в легкие кудри, а на лице горела счастливая ухмылка. На плечах, как приклеенная клеем, висела куртка синего цвета.       — А что ж без велика? — хмыкнул Паша, поднимая темные брови вверх.       — Решил тебя сегодня не сбивать с ног. Удивил?       — Еще как. Ты меня сигареткой не угостишь? — тот пошарился по карманам, доставая пачку Явы и заглядывая внутрь.       — Черт, закончились. Пойдем до ларька, там баба Зоя сидит сегодня, — он хлопнул друга по плечу, подталкивая в сторону синей палатки.       Через несколько минут Паша опять стоял возле «добродушной» тети Зои с ее жабьим лицом. Высокий молодой человек постучал в окошко с наклейками, заводя со старухой разговорчик.       — Спасибо вам, вот, без сдачи, — он широко ей улыбнулся, протягивая пачку парню.       Бирков стоял с открытым ртом, злясь на бабку. Пока тот заканчивал разговор с продавщицей, Паша достал сигарету, зажигая и вдыхая дым. Его взгляд прошелся по парню напротив с ног до головы.       Вася казался таким… то ли странным, то ли удивительным, то ли безумно самоуверенным.       — Ответь мне на вопрос, как тебе это удается? — спросил Паша, протягивая другу пачку.       — Что удается?       — Всем нравится. Все девушки просто без ума от тебя, и я просто не могу понять в чем твой секрет? Это какие-то волны? Заряженная энергией воды, которую ты пьешь? Или ты колдун?       — Я всем нравлюсь? Умоляю тебя. Они все разбегаются, как только я открываюсь. Может я притворяюсь таким, а? Кто знает. В этом году я понял, насколько важны люди вокруг нас.       Паша слушал молча, приближаясь к площадке с зеленой лавочкой и турником.       — В мире слишком много зла и ужаса, чтобы и дальше поддерживать его. Чрезмерное количество плохих людей и козлов, а жизнь слишком коротка, чтобы так же ее проживать.       Вася подошел к перекладине, повисая на ней и начиная подтягиваться. Его сильные руки плотно сжимали железо. Жилы на шее выступали сильнее, а конец кофты задрался, оголяя V-образный низ подтянутого живота. Именно за этот момент зацепился взгляд Паши, следивший за Филлинковым.       — Попробуешь? — Бирков отрицательно замотал головой, опуская взгляд вниз на мокрую землю, замечая, как перед ним выросла фигура парня.       Брюнет поднял голову, посмотрев на него, и засмеялся. Паша всегда так делает: смеется, когда смущается. Со стороны это выглядит абсолютно нелепо, так ему всегда казалось.       Вася взял его руку с сигаретой, наклоняясь, и прихватывая полными губами фильтр и затягиваясь едким дымом.       Паша смотрел на это, попутно ощущая чужие губы на своих пальцах, чувствуя, как его щеки краснеют. Их взгляды пересеклись, и они молча смотрели друг на друга. В какие-то моменты слова перестают быть нужными.       — Встань, научу тебя подтягиваться по-нормальному.       Бирков глубоко выдохнул, невольно вставая. Подойдя к турнику, он повис на нем словно сосиска, или таранка, которую дед оставил сушиться на веревке.       — Прояви силу! Давай же! — старший парень побарабанил по его животу, вставая в оценивающую позу.       С рывками, покраснев как рак, еле дыша и желая упасть прямо в лужу под турником, Паша подтянулся пять раз, повисая снова.       — Нет, брат, так не прокатит. Смотри, — парень подошел к нему, кладя руки на бока живота и начиная что-то объяснять про мышцы, но черноволосый не понимал ничего из того, что тот ему говорил, снова краснея. На этот раз из-за рук на его животе. Не слишком ли это интимное действие для людей, знакомых две недели, — понял? Плохой из тебя ученик, Бирков, ставлю тебе два, приходи отрабатывать в наказание, — резко из легких Паши ушел весь воздух, он был в шаге от того, чтобы снова забыть, как дышать.       Вася обошел его и встал сзади, чтобы помогать ему подтягиваться. На улице уже зажглись фонари и вокруг была сплошная темнота. И только они — два разных человека — смеялись на детской площадке.       Домой Паше идти совершенно не хотелось. Там снова спящий на столе отец и грустные глаза матери. Только Женька… Сестра была напоминанием того, что ему нужно оставаться сильным, несмотря ни на что. С самого детства он ее защищал, от всех без разбора. Брат шутил, говоря, что только он может ее обижать и обзывать, но на деле — он не хотел, чтобы из ее голубых глаз текли слезы лишний раз. Их жизнь и так была не сахар, чтобы расстраиваться по пустякам.       Парни остановились около дома Биркова. Сколько времени они не знали — часов не было, чтобы посмотреть, да им это было и не интересно.       — Пойдем погуляем еще? — спросил Вася, смотря прямо в глаза напротив.       — Не знаю… У меня такие отвратительные оценки. Мне срочно надо заняться учебой, или же мать займется мной, — цокнул Паша, наблюдая за парнем.       — Ладно, как знаешь. Я на неделе буду ремонтировать отцовскую «Ласточку», будешь мимо проходить — залетай в наш гараж, — тот ему подмигнул, засовывая руки в карманы и доставая пачку сигарет, протягивая ее другу, — подарок. Бывай.       Развернувшись на пятках, Вася пошел в сторону своего дома. Паша смотрел ему в след, пока высокий силуэт не исчез из поля зрения.       На цыпочках парень заполз в квартиру, быстро раздеваясь и ныряя в разобранный для него матерью диван. Черноволосый долго смотрел в потолок, раздумывая над чем-то неясным и болезненным.       Из джинсов он достал пачку сигарет, доставая одну, и пряча в тумбочку прямо рядом с алым цветком.