позови меня с собой.

Что-то на нашем пути всегда нам мешает. Отсутствие денег, желания, любви. Оно мешает нам идти прямо, заставляя постоянно искать другие пути, чтобы обойти препятствие. Только лишь то, насколько сильно ты хочешь дойти до цели имеет значение. Паше всегда мешала чрезвычайная эмоциональность. Он быстро заводился и выходил из себя, а когда так случалось, то остановиться ему было очень трудно. Поток слов так и летел из его рта. Есть люди, которые будут стоять и молчать, ожидая, что вы тоже захотите. Только вот это не про него. Ему хотелось кричать до последнего, чтобы его слово было решающее. — Ты ебанное чучело! Взгляни на себя! Пришёл уже бухой! Маме теперь снова тебя встречать с работы, чтобы ты не нажирался? Свинья! — кричал он на пьяного отца, сидящего в зале. Тот пришел с работы, опоздав на два часа. Понятное дело, сегодня же зарплата. Видимо, пошел от станка прямо к стакану, со своим другом — Летчиком, живущим в соседнем доме. Интересно, тот вообще дополз до дома? — Я сам разберусь, что делать с моей получкой, — заплетающимся языком сказал батя, складывая руки на груди. Его серые глаза расплывались, на бледной коже щек и шеи, разгорались красными пятна. — А мы на что должны жить? Скажи спасибо бабушке Зине, что помогла Жене с обучением. Ты бы в жизни столько не наскреб, — отец пожал плечами, собираясь уходить за добавкой. Ему было наплевать. У Паши всегда было два отца: трезвый более-менее приятный человек, и вот это пьяное чуждое ему нечто. Мальчиком он мечтал, чтобы папа больше никогда не вел себя плохо и не дрался. Когда подрос, то понял, что тот не может по-другому. Если и мог измениться, то не хотел. Ведь в глубине души он тоже был когда-то мальчиком, чей отец, побывавший на войне, запил, но так и не смог выбраться из своего кошмара. Кулаки Паши с каждым мгновением сжимались лишь сильнее. В холодных голубых очах плясали черти, что подначивали его. Он ненавидел отца за то, что ему пришлось переживать всю жизнь, за его безразличие и алкоголизм. Он ненавидел находить его в себе. Он ненавидел то, как сильно походил на него внешне. Те же черные кудри, но теперь с лысиной на макушке и прядями седины, похожие холодные глаза, невысокий средний рост. Александр Бирков воспроизвел на свет свою копию, а эта копия мечтала быть не похожей на него. Женя стояла в закутке около арки в зал и дверью в свою спальню. Мать стояла за Пашей, почти плача. Ее глаза были наполнены слезами, а плечи подрагивали от каждого слова или движения. Женя, что походила на маму всем, только не волосами, стояла, вжимаясь в стену, боясь за брата. Паша обернулся на них, видя их испуганные лица. И это разозлило его лишь сильнее. Ведь что может быть хуже расстроенной женщины, которая тебе дорога, тем более у Паши их было целых две. — Отдавай деньги, — прошипел Паша, хватая отца за рубашку, сминая ее сильными пальцами. — Руки убрал, — заорал батя, хватая сына за руку своей мазолистой лапой. — Да пошёл ты, — шепнул Бирков младший, нанося удар в скулу отца. Отец пошатнулся, ослабевая и отпуская чужую руку. Воспользовавшись этим, Павлик занёс руку для повторного удара. Заломив отца, парень залез к нему в карман доставая помятую пачку денег, всовывая ее матери, пока тот брыкался, как коза. — Ах ты сукин сын, — закричал батя, когда сын отпустил его, собираясь покинуть поле боя. Он больше не может находится в этом доме с этим человеком. Тут же Паша почувствовал, как его схватили за длинные волосы, затаскивая обратно на ковер. Чужие пальцы больно держали лохмы, дергая их из стороны в сторону. — Неблагодарная свинья, я-то тебя научу, как себя вести. Когда Бирков повернулся, чтобы ответить чем-то типа «Пошел нахуй», тут же потерял равновесие. Мощный удар прилетел прямо в бровь. Паша схватился за ударенное место, прижимая пальцы. — Думаешь, ты крутой, а, сосунок? — злобно, голосом полным ненависти, прошипел старший Бирков, нанося повторный удар в нос сына. Мать закричала, подлетая к покалеченному сыну, но тот уже вскочил. Ему было наплевать на кровь, что хлынула из носа, плевать на бровь, плевать на завтрашние синяки. Разъярённый Паша сжал кулаки, больно впиваясь в нежную кожу ладоней короткими ногтями. В этот удар он вложил всю злость, что копилась в нем, нанося его в глаз отцу. Теперь видимо у него вывихнута кисть. Мужчина упал на диван, отключаясь от смеси сильного удара и всей водки, что он выжрал. — Зачем! Зачем все это? — закричала Женя, не зная к кому бежать. Паша, вытирая ослабленной рукой струйки крови из носа, повернулся к ней. — Ну тогда попросила бы вежливо! Что же ты не сделала это, когда он пришел, до того момента, когда началась драка, а, кот Леопольд? Думаешь, что вот выйдешь замуж и все изменится? Очнись! Дура, ты встречаешься с бандитом! — он покрутил пальцем у виска, — Я терпеть не могу его черную «Волгу». Как ты думаешь он будет решать с тобой вопросы? Когда ты что-то сделаешь не так? Он полезет на тебя с кулаками, и там не будет меня. Там не будет того, чье лицо расквасят вместо ваших. Что вы будете делать без меня? Но вместо благодарности и поддержки, вы постоянно мне доказываете, что что-то можно было сделать по-другому. Он сам мне всю жизнь твердил — если драка неизбежна, бей первый. Ну я и ударил, — Паша подошел поближе к сестре, по лицу которой бежали слезы, — В следующий раз, когда батя завалится бухой, спрятавший деньги нам на жрачку, ты сядешь около него, — он стоял с вытянутым указательным пальцем и шипел как змея, — откроешь сраную книжку по педагогике и психологии и прочитаешь ему лекцию. Он посмотрел на отца, распластавшегося наполовину на диване, наполовину на ковре. — А с этим чучелом все будет хорошо, — он поднял выпавшие из его кармана сигареты, вытягивая оттуда одну и зажимая ее меж своих раскрасневшихся губ, — до свидания. Большими шагами парень направился к выходу из этой злополучной квартиры. На его лице наливался огромный фингал, а кровь из носа все текла. Взглянув на себя в зеркало, Паша разочаровался. Разочаровался в том, насколько он хороший и добрый человек. Разве такой человек стал бы набивать морду собственному отцу? Наверное, нет. Значит, он плохой и виноватый. Опять и снова, все по кругу. На столике у зеркала спокойно лежали ключи от пятерки отца. — Пошел ты, старый черт, — прошипел он, хватая ключи. Внизу около дома своего часа ждала вишневая ВАЗ 2105 с красочной надписью на багажнике «Жигули». Она была не новая, но отец, будучи человеком способным починить все, занимался ей. В салоне было холодно, тканевое сиденье скрипнуло под Пашей. Сняв машину со скорости, Бирков раскочегарил Жигуль, давая ему прогреться. Бензина было полбака и этого хватит ему с полна. Парень понятия не имел куда ехать, но знал, кого он хотел бы видеть на пассажирском сиденье рядом. Снега нападало много, теперь сугробики трудно было назвать маленькими. Сейчас не было снегопада, лишь маленькие еле заметные снежинки падали с неба. На дворе стояла середина декабря, праздники на носу, поэтому и погода стала подстраиваться под это сказочное настроение. На улице горели фонари, желтым светом покрывая дороги. Паша заметил их на остановке около рынка. Там были две девушки и он. Они разговаривали о чем-то, хихикая. Видимо, Филлинков провожал подругу и еще какую-то девушку домой на последнем троллейбусе. Жигули резко затормозили посреди пустой улицы, проворачивая колеса. Дотянувшись, он открыл пассажирскую дверь, крича: — Садись, — Вася в недоумении смотрел на друга, показывая пальцем себе в грудь, — да ты, твои спутницы доберутся. Троллейбус уже выехал из депо, скоро будет. Вася подскочил с лавки, махая рукой Верочке, что удивленно и расстроено смотрела на парня, который оставил ее посреди улицы, пускай даже не одну. Видимо, теперь Паша бесил ее также, как она раздражала его. Филлинков только успел закрыть дверь, как машина сорвалась с места, оставляя после себя снежный след. — Далеко мы едем? — спросил Вася, оглядываясь по сторонам. — Я хочу показать тебе кое-что, — кровь, видимо, отошедшая от постоянного шмыганья, потекла из носа, — черт, у тебя нет платка? Не хочу джинсы испортить. Вася похлопал себя по карманам, доставая скомканный небольшой платочек. — Что… о Боже, что случилось? — громко добавил Вася, наконец-то замечая избитое лицо приятеля. Тот слабо улыбнулся, вытирая кровь из носа, пачкая красивый платочек с фиолетовыми цветочками. — Кто это сделал с тобой? Только скажи и я обещаю, что его лицо будет, как отбивная, — зло прошипел Вася, аккуратно дотрагиваясь до чужой брови. — Мой отец, — хмыкнул Паша, выезжая на проселочную дорогу, врубая дальний свет, — забудь, это не важно. Я хочу просто побыть с тем, кто понимает меня. Не будь моей нянькой, мне это не надо. Вася нерешительно кивнул, смотря по сторонам. Вокруг был спящий поселок, что находился в их районе. — Что же ты мне хочешь показать? Ворошиловку? — спросил Филлинков, рассматривая Павлика, что выглядел очень уверенным, сидя за баранкой, — я не знал, что у тебя есть права, а тем более машина. — У меня и нет ничего из перечисленного. Ни прав, ни машины. Просто отцовские ключи очень заманчиво лежали на тумбочке. — Он тебя научил водить? — Да. Когда Союз еще не распался, он был гонщиком-любителем, научил меня. Ездили мы на мотоциклах, но машину отец тоже научил водить. Последний раз я участвовал в гонках в 1990-м году, взял серебро. Я люблю мотоциклы, но чинить их я так и не научился, видимо, мне дано только ездить. Я не говорю об этом, ведь когда страна развалилась и отец запил, то ему уже стало не до меня, не до гонок. Я стараюсь забыть это, но не получается. Вася с каждым их разговором все более удивлялся тому, насколько его друг разносторонний человек. Филлинков считал его удивительным: он танцевал, как самая настоящая балерина (в крайнем случае, так его видел Василий), был остроумен, мог постоять за себя, не просил жалеть его, а теперь оказалось, что он еще и юниор в гонках. Мало, того он был настолько красив, что иногда Вася не мог перестать пялиться. — Вот в этом году отец купил кассету с японскими гонками, там я увидел их знаменитый стиль езды во всей красе. В деревне я научился этому. Никому не показывал и не рассказывал, но сейчас хочу показать тебе, — он кинул быстрый взгляд на Филлинкова, — держись. На дороге никого не было, лишь поворот посреди посадки, освещенный фонарем. Все, что успел увидеть Вася то, как Паша поменял передачу, дал газу и выкрутил руль. А машина пошла в поворот боком, скользя шинами по снегу. Паша продолжил гнать вперед, вдавливая гашетку в пол. Каждый последующий поворот они входили боком, крутясь. — Это так круто! Как ты это делаешь? — вскрикнул Вася, возбужденно смотря на водителя Жигулей. — Переключаю быстро передачу на пониженную, бросаю сцепление и газую быстро, поворачивая руль, — спокойно ответил Павлик, выезжая на автобусную остановку. Остановка находилась на краю круга, по которому автобусы разворачивались, посредине стоял фонарный столб. — Надеюсь, тебе не укачает. Васе безумно нравилось смотреть в окно, наблюдая за тем, как из-под задних колес вылетал белый снег. Машина так и норовила поменять перед и зад местами, но Паша ловко крутил рулем, следя за тем, чтобы задок Жигулей заносило на нужный момент. — Черт, как же это классно! — Вася посмотрел на друга, который впервые за вечер искренне весело улыбался. Павлик, по просьбе друга, остановился и тот вышел на остановку, желая посмотреть, как это выглядит со стороны. Выглядело оно также, как и чувствовалось — кишки липли к позвоночнику от такого. Вишневые Жигули блестели на снегу, что мокрыми пластами налип на бампер. Автомобиль кружился около столба, оставляя после себя окружности на белом полотне. Завораживали не только пируэты, но и то, как Паша делал это. Его сосредоточенное лицо смотрело то в перед, то по зеркалам, руки быстрыми движениями крутили твердый руль. Голубые глаза блистали, как два маленьких фонарика в ночи. Его замерзшие покрасневшие руки сжимали холодный руль, крутя его, а глаза бегали по зеркалам. — Самое опасное, что нас совсем занесет, или мы влетим в этот столб, но я обещаю, что довезу тебя до дома живым, — сказал Паша, выезжая с круга, летя еще по улице десяток метров боком. Светофоры уже почти не работали, а машин было раз, два и обчёлся, ведь будний день и все спят. Идеальное время для тех, кто не хочет отдыхать у себя в постельке. — Погоняем? — Вася кивнул, крепко держа поручень над своей головой. Павлик положил руку на ручку передач, вдавливая педаль газа в пол. Ему нравилась эта свобода и нравилось то, что около него сидит Вася, который так восторженно на него смотрит. Их взгляды пересеклись, и Паша не хотел отворачиваться, ведь змеиные глаза завораживали, заколдовывали и манили. Резко, откуда не ждали, появилась «шестрека» с надписью ГАИ на капоте. Машина включила мигалки, тем самым давая понять, что пора остановиться у обочины. — Блять! Что делать? — крикнул Вася, смотря в окно на товарищей милиционеров, устроивших погоню за ними. — Наш номер залепило снегом? — Филлинков кивнул, — тогда мы не сдаемся. Сменив передачу на пониженную, Паша дал газу, начиная играть в «шашки» с гаишниками. Еще вчера бы Вася не поверил, что Бирков может так водить. Только теперь он знал не просто это, а еще то, что вождение для него лишь болезненное напоминание об утраченном. Прошлом, которое не успело стать будущим и провалилось сквозь пальцы, как золотой песок. — Скоро начнутся дворы, я выключу свет и занырну в один из них. Мы близко к центру, машин здесь чуть больше. Нас не найдут. Быстро смотря по зеркалам, Паша поравнялся с машиной такси, обгоняя ее. Милиционеры повторяли действия за ним. Увидев в скудном потоке похожую «пятерку» Паша догнал ее, обгоняя и проезжая на красный свет светофора прямо. В этот момент, Филлинков уже попрощался со всеми близкими людьми. Быстро вырубив весь свет и двигаясь, буквально, в слепую, парень зарулил во двор, заползая между машинами. Заглушив мотор, парни занырнули на заднее сиденье с тонированными стеклами, сворачиваясь клубками. Для них это было игрой — они не боялись. Совсем наоборот, улыбались друг другу, словно играли в казаки-разбойники. Их лица находились в десятке сантиметров друг от друга. Глаза то и дело встречались, заставляя парней хихикать. Паша чувствовал себя немного неловко от такой тесноты, что он разделял с юношей рядом. От того пахло одеколоном и Павлик пытался вдохнуть как можно больше. Русые волосы выбивались из-под шапки. Филлинков то и дело тихонько посмеивался. Это позволило впервые за те часы, которые он провёл, пялясь на него, заметить отколотый краешек зуба нижнего ряда. Значит, он все-таки не киборг, а человек. На наручных часах Васи прошло примерно пятнадцать минут, как они сидели в засаде. Свет фонарь, стоящего на другой стороне улицы, почти не попадал на них. Доблестные хранители правопорядка, по-видимому, решили не искать их больше, а пойти за новой добычей. Они выиграли! От тяжелого спёртого дыхания, стекла запотели. — Думаешь, меня бы взяли в «Безумного Макса»? — тихонько спросил Паша, поднося палец к губе, прикусывая его. — С руками и ногами бы оторвали, — согласился Вася, оглядываясь в окно, — думаешь, можем сесть на сиденья? Павлик кивнул, плюхаясь затекшими ногами на сидушку, Вася сел рядом, поворачивая голову на друга, стягивая с себя черную шапку. Его рука приземлилась совсем рядом с Пашиной. — Спасибо за твою чудесную компанию, — сказал Бирков, задумываясь о том, что вряд ли выглядит сейчас хотя бы прилично, — прости, что в таком виде, просто так вышло. — Ничего, тебе спасибо, тебе не за что извиняться. Дашь платочек? — Конечно, чуть не забыл, — смущаясь, Павлик протянул окровавленный платок. Вася тихонько открыл дверь, окуная платочек в снег. Смирно подождав пока платочек станет мокрым, Филлинков вернулся обратно в салон машины. Уверенными движениями он приблизился к другу, обертывая мокрую ткань вокруг пальца. Через мгновенье Бирков дернулся от холодного прикосновения. Его рот приоткрылся от клубка эмоций, что он испытывал. Лицо его особенного друга находилось так близко, он был сосредоточен на том, чтобы вытереть кровь с чужого лица. Другая рука обхватила его подбородок, удерживая его в одном положении. Те мысли, что мелькали в Пашиной голове, нельзя было назвать нормальными. Ну, нормальными для обычного пост-советского человека. Голубые глаза смотрели только на Васю, не желая смотреть куда-либо еще. — Ну вот! Красота! — Филлинков потрепал его по щеке, смеясь, — кстати, говоря… Очнувшись из собственного сознания, Бирков свалился на подголовник. Он все еще чувствовал чужие пальцы на его лице и вряд ли забудет это когда-либо. — У меня через два дня День Рождения, не хочешь прийти? Это будет посреди недели, я не хочу никого звать. Общий сбор будет в субботу, а в четверг только я… и ты. Может быть Степа, если придет с работы пораньше. — Что! Почему ты раньше не говорил? — Паша расстроено толкнул друга, — я не успею приготовить хороший подарок! Ну ты вообще! — Вася пожал плечами. — Мне же исполняется двадцать четыре года, а не восемнадцать. Не такой прям это и праздник. Я становлюсь только старее. — Ничего подобного! Конечно же я приду! Позвони только завтра и скажи ко скольки, — Вася смущенно кивнул, радуясь, что друг согласился, — теперь нам пора уезжать отсюда. Будем ехать, как паиньки. Этот вечер был одним из тех, в котором Паша бы хотел остаться жить, как в матрице. Он просто не хотел, чтобы запах чужого одеколона выветривался.