Ликорисы цветут осенью (18+)

      Все вокруг было затянуто белоснежной поволокой тающего в траве тумана. Утреннее солнце едва брезжило на горизонте, заставляя росу сиять бриллиантами в ее редких лучах. Сочный запах луга за ночь пропитал воздух, и теперь, опьянённая природа тихонько стрекотала еще сонными насекомыми в высокой жёлтой пижме и доннике. Лето в этом году стояло необыкновенно жаркое, но сейчас, в рассветные часы мир казался свежим, словно новорожденным.       И чувство в юном томящемся сердце казалось таким же невинным, подобным очаровательному младенцу в чепчике и ползунках. Молодой художник спешно и суетливо следовал за человеком впереди, вглядываясь в облаченную в дорогой белый шёлк, спину. Широкие, но такие изящные плечи, густые волосы, достающие почти до лопаток, распущенные, ведь в лесу совершенно ни к чему соблюдение этикета. Каждый раз, легко перепрыгивая через лужи, молодой герцог склонял голову, и каштановые пряди падали на его лицо. Недовольный этим, он тут же вскидывал голову и свободной рукой убирал их на место.       Заглядевшись на очередной такой ритуал, сопровождающий, снова споткнулся, вынудив мужчину обернуться. Лицо было скрыто глубокой тенью из-за рассветного солнца, но, без сомнения, он улыбался. Сердце пропустило удар, а в душе художника, словно цунами, поднялось удушающее чувство привязанности и еще чего-то, невообразимо щемящего.       Ему что-то сказали бархатным глубоким голосом. Они свернули в небольшой лес и, пробравшись сквозь него, вскоре вышли аккурат к небольшому каменному постаменту с полуразрушенными колоннами. Ранее это строение наверняка было большой и комфортной беседкой, но время и отсутствие ухода сделали свое дело: обрушенную крышу растащили местные на кирпичи, оставив на растерзание диким розам лишь античные руины.       Совсем рядом журчала небольшая, такая же тайная для всего мира каменная речка, а дальше простиралось фантастическое, полное цветов и ароматов дикое поле.       Мужчины засуетились, вынимая из корзин, что несли в руках небольшое кремовое покрывало, пару бокалов, фрукты и булочки. Все это собрала им с собой разбуженная в самую рань кухарка. Они красиво все разложили по ситцу, затем сопровождающий и сам стал доставать некоторые вещи: небольшой мольберт, деревянный ящик с красками и кистями, старинная палитра. Все выглядело бедно и убого, но герцога, кажется, это совсем не смущало. Он с энтузиазмом примерял то одну позу, то другую, пытаясь разместить длинные ноги на не таком уж и большом куске ткани.       Он переживал, суетился, но даже не представлял, как великолепно смотрится на фоне синего неба и изумрудно-пшеничного поля. Абсолютная красота… Художник протирал краем фартука кисти, не отрывая взгляд от мужчины, и не понимал, почему из всех на свете людей, он так сильно зависим именно от него.       Мазки ложились ровно, словно все мастерство художника, накопленное за долгие годы, сосредоточилось сейчас в его пальцах. Ни единого ошибочного перехода или случайно детали: изгибы тела, почти не спрятанного в оборках и воланах тонкой блузы, мягкие черты лица, глубокие тёмные глаза, длинные ресницы, сливовые губы, идеальная смуглая кожа. Он не мог быть настоящим.       В отличие от твердых, умелых рук, внутри художника трепетала каждая струна его чувственной души. Еще детьми они играли вместе, бегали по полям и лесам в округе, проводили прорву времени в этой самой беседке. Она была для них своеобразным штабом когда-то, пока гувернантки и учителя маленького герцога однажды не узнали об их секрете. Они были лучшими друзьями, несмотря на такую сильную разницу в сословиях и уровне достатка. И это ужасно не нравилось их родителям.       Шло время, и герцог стал реже посещать загородный особняк, принадлежавший семье его матери. Статус обязывал много учиться, посещать светские мероприятия, проводить время заграницей. А сын конюха же, в пятнадцать совершенно безответственно сбежал в Париж, чтобы воплотить детскую мечту. Мечту, когда-то подаренную ему юным герцогом.       Судьба снова свела их почти через пятнадцать лет, на выставке. Герцог был поражен картиной, за копейки выставленной на самых задворках галереи. И с того момента, они снова стали неразлучны, а детская дружба переросла во что-то совершенно иное.       Все эти воспоминания проносились в голове художника, пока он собирал мольберт и аккуратно упаковывал не досохший портрет в кейс. Он потратит на прорисовку еще не один час в своей мастерской, добиваясь большего сходства, вкладывая в краски и холст почти всю свою душу, как вдруг почувствовал тепло на руке.       Герцог попросил его присесть и отдохнуть, а затем всучил в руки бокал терпко пахнущего вина. Он что-то быстро рассказывал, и звонко смеялся, так искренне и свободно.       Так сильно изменился… и, одновременно, нет: остался ярким, жизнерадостным, светлым человеком, никогда не поступающим так, как от него ожидали, нестандартным, но по-особенному уютным и теплым. Ребенком, с которым как с писанной торбой носилась вся деревня. Мальчиком, которого невозможно было не любить.       Но его вытянувшееся изящное тело, манера речи, присущая истинным аристократам, отсутствующее выражение лица рядом с людьми, коим герцог не импонировал, его педантичность и собранность, изрядная вдумчивость порой — со всем этим художник не был знаком, и это его и пугало, и притягивало.       После их встречи всё было не как в детстве. Тогда они были двумя непоседливыми искренними мальчишками, похожими, словно две капли воды. Герцог изменился, словно распустился темно-алой розой. Манящей, таинственной, прекрасной…       Обе бутылки вина быстро опустели, как и съестные припасы, а мужчины растянулись на покрывале, вглядываясь в бесконечное небо. Герцог что-то спросил и повернул голову к художнику. В огромных темных глазах было нечто серьезное, несмотря на улыбку, потаенное и очаровывающее, лишающее сил сопротивляться. Не дождавшись ответа, мужчина перевернулся на бок, а на широкую грудь в разрезе простой льняной рубашки тяжело легла теплая ладонь. Прямо напротив сердца.       Вся левая сторона художника ощутила тепло чужого тела, от которого невероятно сладко пахло вином, и еще каким-то изысканным парфюмом. Герцог всегда неприемлемо быстро стирал границы, видимо по старой памяти он не видел в этом ничего страшного. Но сейчас, это притяжение чувствовали оба, слышали участившееся биение сердец друг друга. Потерять эту дружбу станет для художника началом конца. Он закрыл глаза и замер.       Тепло. Его губам было так тепло…       Трель будильника резко вырвала Чонгука из сна. Пару минут он лежал, не шевелясь, пытаясь осознать реальность. Громкие звуки с прикроватной тумбочки никуда не исчезали, а значит, это действительно было лишь сном. Странным и слишком реалистичным сном.       Мужчина провел по губам рукой, он еще чувствовал обжигающее тепло.       Утро еще не наступило, но через пару часов он должен был улететь в Европу. Рабочая командировка. Обычно, он уезжал накануне вечером, и проводил ночи в отелях, чтобы хорошо выспаться перед важными переговорами, однако вчера опоздал на последний рейс, и теперь должен был лететь с первым.       Он с неохотой сел, снова напоминая себе, что пол с подогревом — его лучший выбор, а затем с трудом заставил себя встать и отправиться в ванную.       Панорамные окна не были закрыты полотнами, поэтому половина ночного Сеула, мерцающего огнями, была как на ладони. Сам собой через десять минут после будильника включился телевизор, негромко заворчав о последних новостях, а затем и кофеварка на кухне оповестила о готовности бодрящего напитка. Чонгук обожал всевозможные штуки, упрощающие повседневный быт, и при этом, его дорогущая квартира в одной из престижных высоток в центре города совсем не кичилась роскошью. Минималистичная темная мебель, светлые обои, глянцевый пол, мебель и техника, заказанная и подобранная в соответствии с его требованиями. Его идеальный небольшой мир.       Уже одевшись и собравшись, директор Чон, наконец, добрался до кухни. И только в этот небольшой промежуток свободного времени он позволил себе расслабиться и подумать. Подобные сны ему уже очень давно не снились, мужчина даже стал подумывать, что наконец-то перерос тот кошмарный период, заставивший его всерьез засомневаться в собственной адекватности.       Видимо, патологическая усталость на работе лишила его тех пугающих сновидений на долгие годы. В юности они всегда были разными: кошмарами, где он видел кровопролитные сражения, легкими и волшебными — в основном детскими, словно воспоминаниями, официозными или же интимными… Но все их объединял один и тот же главный герой. Часто Чонгук даже не видел лица этого человека, но всегда понимал, что он именно Тот.       Мистер Чон многое перевидал в своей жизни, был знаком с невероятным количеством людей, ему многие нравились и со многими он спал, был даже женат, но ни к кому и никогда не испытывал эмоций подобных тем, что ему «иногда просто снились».       «Господин Чон, машина подана» — механический голос электронного помощника заставил мужчину вздрогнуть. Впереди его ждал долгий перелёт.       Представители заинтересованной в сотрудничестве компании встретили директора Чона с почестями, и даже любезно оплатили номер в Де Крион. Чонгук поразился такому радушию, но всё же не одобрил чрезмерное расточительство лишь для того, чтобы произвести на него впечатление. Эффект был прямо противоположный.       Разместив гостя, высокий седой француз в стильном костюме чопорно пригласил будущего партнёра на обзорную экскурсию по городу, что на самом деле не было лишним. Хоть Чонгук и бывал в Париже, но никогда не выделял в своём загруженном расписании времени на такую ерунду. Ему постоянно что-то мешало: поначалу нехватка средств, затем занятость, отсутствие сил и желания.       Париж действительно был удивительным городом, воздушным, изящным, по-особенному вдохновляющим. В каждом его кирпичике на мостовой чувствовалось дыхание истории, однако за всей этой красотой скрывалось слишком много боли, крови, нищеты и эмансипации обыкновенных людей.       Полудневная экскурсия по Елисейским полям и Лувру привела в итоге в Ла де Фанс — островок цивилизации в этой вакханалии старины. Парижский Манхэттен встретил гостя прохладой кондиционеров и однотонным белым цветом повсюду.       Переговоры по поставке комплектующих для компании Чонгука прошли на ура. Видимо, потенциальные поставщики действительно переживали не лучшие времена, иначе, не согласились бы на ту смехотворную цену, что предложил директор Чон со своей стороны.       Связи никогда не подводили Чонгука, и едва его ушей достигли слухи о нелегких временах известного французского предприятия, как он незамедлительно принял решение действовать. Лучшие контракты в его карьере были заключены именно в нужное время и в нужном месте. «Поймать лису за хвост» — так называл это директор.       Мужчины долго обсуждали все нюансы контракта, пока не достигли консенсуса, устраивавшего обе стороны. И Чонгук ни минуты не стесняясь, галантно и ненавязчиво подвёл партнера к нужному ему решению.       Когда все дела были закончены, солнце уже уверенно клонилось к горизонту, и директор Чон воодушевленно заспешил в место, которое не мог не посетить, будучи в Париже.       Кондитерская Ладюре! Чонгук восторженно наблюдал через стекло витрины на целую гору его любимых макарун, а затем радостно ворвался внутрь. Ароматы шоколада, выпечки и кондитерского алкоголя, витающие в воздухе, обезоруживали, топили сознание в серотонине, а старинное убранство и теплое освещение двухэтажного ресторанчика и навевало уют. Все мягкие разноцветные диванчики без исключения были заняты, повсюду гомонили дети и хихикали пожилые француженки, с удовольствием уплетая изысканные лакомства.       Чонгуку пришлось встать в длинную очередь, но это ничуть не умалило его отличного настроения, ведь вскоре, он определенно точно собирался объесться вкуснейшими сладостями.       Накупив целый пакет сладостей, Чон уже отправился к выходу, как вдруг в его ногу на полной скорости влетел кудрявый темнокожий малыш. Он едва не упал от столкновения, но мужчина ухватил ребёнка за капюшон худи. Огромные шоколадные глаза доверчиво уставились на высокого дяденьку в официальном костюме:       — Je suis désolé, monsieur! — французского мужчина не знал, однако, по интонации понял, что мальчик принёс извинения.       — Ничего, малыш, — Гук перешёл на английский, надеясь, что мальчик поймёт.       Присев на корточки, он запустил руку в бумажный пакет и вытащил оттуда леденец. Малыш принял его с энтузиазмом и заулыбался.       — Где твоя мама? — он старался говорить на классическом английском.       Мальчик ничего не ответил.       — Рене! — низкий мужской голос испуганно разнесся по кондитерской.       Люди стали встревожено оглядываться, а глаза мальчугана испуганно забегали. Чонгук тронул ребенка за плечо и протянул ему руки, жестом показывая наверх. Выпрямившись вместе с ребенком на руках, мужчина стал оглядываться в поисках его отца, и был весьма удивлен, увидев мужчину, в чью сторону потянулись детские ручонки.       — Papa!       Молодой мужчина с улыбкой облегчения на лице двинулся к ним сквозь толпу. Почему-то сердце Чонгука пропустило удар, что-то кольнуло под ложечкой, и дыхание внезапно сбилось. Его испугала собственная реакция.       Папа карапуза был… совсем не таким, каким ожидалось его увидеть — он явно был корейцем, с типичными миндалевидными глазами, пухлыми губами и светлой кожей. Он выглядел немного по-книжному — как какой-то герой французского романа: отросшие волосы схватывал светлый ободок, тон в тон повторяющий оттенок легкого, пижамного костюма. Через плечо висела красивая и, судя по бляшке LV, дорогая кожаная сумка.       — Привет, — Чонгук улыбнулся, с удовольствием произнося приветствие на родном языке.       На красивом лице парня отразилось удивление, а затем он ярко заулыбался.       — Привет, извините за мою несобранность. Я едва отвлекся на витрину, как этот негодник сбежал.       — Это Ваш сын? — вопрос вырвался быстрее, чем Чонгук успел придержать язык за зубами.       Отец карапуза забрал мальчика к себе на руки, и его улыбка чуть дрогнула. Он кивнул, и в воздухе повисло напряжение.       — Вы похожи, — Чонгук попытался разбавить атмосферу шукой.       Длинные ресницы мужчины дрогнули и он, будто против воли, хихикнул.       — Это да. Êtes-vous d'accord, Рене?       Мальчик кивнул, и это выглядело невероятно мило из-за вздувшейся от леденца щеки.       — Боги! — женщина позади громко вскрикнула на английском, — Вы так похожи!       Мужчины обернулись и увидели, как молодая женщина, судя по униформе, работница кондитерской, указывает на картину, украшавшую стену, а затем на отца маленького Рене.       Портрет был небольшим, старинным, но невероятно атмосферным. Цветы, небо — вся это сине-золотая гамма обрамляла изображение человека. Воспоминание о сне обрушилось на Чонгука, едва он взглянул на аккуратные мазки — тот же холст, те же краски, те же густые волосы и светлые шелковые воланы блузы.       — Ах, это, да. Мне часто говорят об этом, Вы видимо новенькая? — грудной голос нового знакомого доносился, словно сквозь толщу воды. — Бывают же совпадения! Рене, — мужчина обратился к сыну, — мы уже опаздываем, а очередь такая огромная… зайдем за вкусняшками вечером?       Чонгук упустил тот момент, когда потерял связь с реальностью. Он все всматривался и всматривался в лицо мужчины на картине. Во сне его было почти не видно, но сейчас он получил возможность насладиться этим божественным синтезом искусности художника и человеческой красоты. Отец Рене был действительно поразительно похож на изображенного маслом герцога.       — Стойте, — Чонгук выбежал из кондитерской, оглядываясь, однако успел только увидеть, как отец и сын сели в такси по другую сторону запруженной машинами дороги.