Не пройти мне ответом, там, где пули вопрос

— Можно? Серый судорожно глотает таблетки и запивает водой, давится, вытирает тыльной стороной руки и открывает дверь. — Раньше ты не спрашивал. Еще бы четко понимать, когда это самое раньше было. — Ты... — ...в порядке. Волк кивает и, кажется, даже верит. О себе он такого сказать не может, поэтому просто молчит. Наверное, нужно что-то сказать. Он даже думает, что. И почему-то не может. Раньше это было бы важно, раньше бы его это обеспокоило, а теперь... теперь он здесь босс, а у Олега просто очередное задание. Он и есть его задание, от этого у Серого словно дыхание на мгновение перехватывает. Он водит бесцельно взглядом по комнате и цепляется за ноутбук, точно, он же собирался... — Перекур? — Разум стреляет взглядом. — Ты, вроде, бросил, — а, вот оно и первое, что ассоциируется с "раньше". Курить или его самого, умчавшись на очередной контракт в очередные дали — история пока умалчивает, но уже закипает невысказанным. — Ты, вроде, тоже, — помнит, надо же. Олега хочется выпроводить, двери запереть и спокойно пройтись по возможным поставщикам, но вместо этого он просто кивает. И вместе они идут на балкон. Серый свешивается с перил, упирается коленями в мраморные балясины, не глядя берет прикуренную сигарету и затягивается глубоко. Вокруг ночь, до него доходит это только сейчас. В легких дым — и этот момент скоро развеется вместе с ним. Канал слабо блестит и раздражающе пахнет тиной. Даже сквозь дым. Сырость и легкий ветер — и кожа покрывается мурашками, зря в одной футболке вышел. После заключения от холодной воды у него зубы сводит, аж недокуренную в нее и бросает. — На вот, — на плечи ложится шерстяной плед. Серый не оглядывается, легкое покалывание не только от грубой ткани, Олег слишком близко, дышит буквально в затылок и источает уверенность и тепло. — В порядке, говоришь? — спрашивает тихо и вкрадчиво, с такой же привычной заботой, с которой и было то самое раньше, с которой сейчас пледом и укрыл. — Мне нужно больше времени, — Серый кутается сильней, растерянно дергает за край пледа, а Волк придвигается ближе и аккуратно приобнимает, накрывая руку своей ладонью. Хочется что-то возразить, хочется сделать шаг в сторону, но слова застревают, а ноги будто немеют. Так тепло, так приятно. И времени у них совсем немного. Когда-то хотелось всего времени этого мира, потом казалось, что оно у них еще просто будет, а теперь Олегу вылетать через день в Питер. На задание. И это задание он дал ему сам. Понимать это странно, отменять невозможно, остается просто цепляться за момент. Олег слишком близко и мурашки уже не от холода. Так странно, так позабыто. Чуть оборачивается — и мазано отвечает на поцелуй. Короткий, жадный, пропахший табаком. Он подается ближе, Волк прижимает крепче. В голове мелькают мысли, что их могут увидеть, что ему плевать, что Олегу тоже, и пусть смотрят, если хотят. И так легко прикрыть глаза и стереть ту черту между "раньше" и "теперь", раствориться в ощущениях и простоять так хоть до утра: целуясь, цепляясь, касаясь и греясь. А главное, забывая о планах, и пусть они катятся вместе с Громом в тартарары. И он уже почти готов, когда пытается обнять в ответ, но Олег разрывает поцелуй. — Мы можем отложить. — Кто-нибудь говорил ему, что не стоит так просто портить момент? Кажется, нет, иначе почему сейчас приходится Серому головой качать, отступая на полшага и с шумным выдохом отвечать: — Это твое задание. Олег кивает, Серый словно оправдывается, добавляя, как ему это нужно. Волк с ним не спорит, просто смотрит пристально, будто мысли прочесть напрямик хочет. Под этим взглядом особенно неуютно, от него хочется скрыться или хотя бы ответить тем же. Только сил нет, времени нет и смысла в этом тоже нет. — Я должен отомстить, — и Разум просто возвращается в спальню, падает на кровать и роняет голову на руки. Волк входит следом, Серый не видит его, но слышит, как он мешкает и только потом садится в кресло. — И как тебе спится у хозяйских ног? Олег пропускает укол мимо ушей, просто стискивает зубы и после некоторой паузы произносит: — Я просто беспокоюсь о тебе. — Доплату за беспокойство тоже выставишь? — голову поднимает, садится и смотрит ежисто, недобро и все еще через эти свои гребаные линзы. Раньше Олег считал, что золотистый отлив ему идет, а сейчас... сейчас это просто еще один барьер. — Серый, я... — кажется, если исправится до Сергея, оплату вернет, дверью хлопнет и номер сменит с парой паспортов, чтобы наверняка, чтобы больше не видеть этого разворота на каблуках, этого изучающего, нет, препарирующего взгляда и сложенных рук на груди, — ...здесь только ради тебя. И в эти слова хочется верить. Кому больше — вопрос, но хочется же. — Это не ты... — Волк отводит взгляд первым. — Ты многое упустил, — не укол, скорее сожаление. Разум жестом предлагает сесть рядом, Олегу повторного приглашения не требуется. Они смотрят друг другу в глаза молча, Серый закусывает в неуверенности губу, Олег просто цепляется за покрывало. Им обоим есть, что сказать, только слов подходящих нет. Олег знает, что Серый все еще винит его за уход в армию, называет контракты бегством, а его самого все еще считает предателем. Сколько бы он не возвращался, сколько бы раз не слышал, что Разум просто вспылил тогда, сколько не пытался забыть, сколько не поправлял себя, что сессия, проект, усталость — в ушах все так же звенело это чертово брошенное слово, спускалось по венам и сердце скребло да душу царапало. И каждый раз он снова уходил. Разум же ждал, встречал и возвращению был рад. Но новое задание, новое прощание и что-то снова умирало внутри. И тень за спиной росла, и шепот ее становился громче и настойчивей. Он пытался не обращать внимания, потом спорить, потом молчать, а после того разговора остается только соглашаться. *** — Ты чуть не погиб! — Еще год назад он от суммы за звонок в Сирию шарахнулся бы, как от огня, но сейчас звонил почти каждый день. И каждый, как только Олег не снял трубку, не предупредив, что сегодня будет не доступен. — Я в порядке, спасибо, что спросил, — Олег спокоен, Олег серьезен, но они оба знают, что это все результат действия лекарств. — Я места себе не находил, — Разум сидел на полу, поджав ноги к груди, это почему-то вспоминается особенно ярко, сидел, уронив голову на диван и пил вино прямо из бутылки. — Сейчас все хорошо, — Волк настаивал на своем, и он не понимал почему, не понимал в упор зачем. Теперь деньги не проблема, но... снова это вечное "но". — Ничего не хорошо, Волч, — то ли алкоголь уже в голову бил, то ли усталость последних дней, то ли Серый просто не справлялся со всем и сразу. — Пообещай, что это последняя кампания, — еще глоток и голос свой он уже не узнавал, — прошу... — Не могу, — Волк был все еще слишком спокоен, пытался что-то рассказать про договоренности, про то, что так он чувствует себя полезным, но Серый его уже не слышал и просто прервал на полуслове: — Тогда и я не могу. — Сказать это было больно, слишком больно, но тянуть еще больней. — Серый?.. — Олег знал, о чем он, просто не ожидал, что все произошло вот так. — Если что-то изменится, я напишу. — Он положил трубку и действительно написал. Написал через год с лишним, когда утащил телефон Рубинштейна, написал, как нуждается в помощи, написал, что заплатит за нее. *** И вот они в Венеции, он на свободе, он в безопасности, а Олег будто все еще пытается свести две жизни в одну. И что-то в этом цепляет. Разум тихо тянет покрывало на себя, Волк подается за ним по инерции и теряется, когда целует не он, а его, когда Серый аккуратно, но настойчиво тянет край его футболки вверх, стаскивает и впивается губами, сначала целуя, потом кусая, сползает по шее и зализывает каждый укус. В голове все плывет, в венах кипит, отвечать тянет, но Олег зависает между "хочется" и "это не правильно". Не они, не то, что делает Разум, не то, что хочется делать самому, а то, что между ними все еще деньги, между ними все еще его задание и тот статус, который так отчаянно отстаивал сам. Но кожа все сильней горит в местах укусов, плавится под поцелуями, руки скользят по нему буквально везде, сжимают, надавливают, очерчивают и тянут ближе, еще ближе. И его самого тоже тянет. К черту... Волк целует все еще жадно, ненасытно, будто пытается заполнить все время порознь, будто пытается вытеснить страстью все сомнения и просто отдаться ей. Заваливает, нависает, заводит руки Серого за голову, футболку практически срывает, и от обхвативших себя бедер тихо рычит. — Ты же не хотел, — шепчет низко, верит с трудом, но Серый притирается сам, дышит рвано и линзы его уже не напрягают, отливают расплавленным золотом, взгляд в них хищный, алчущий, требовательный, под таким держаться не получается совсем. — Но никогда не был против, — Олег сглатывает, Серый усмехается и руки освобождает. И снова ласкает так, будто под кожу забраться хочет, а может, уже. Царапает плечи и спину, кусает за мочку и ноги разводит, не поддается, а просто ведет, просто хочет и ждет, что получит все, без остатка, без споров. Выгибается на лопатках и на ухо шепчет: — В полке... Волка от этого шепота прошибает насквозь, руки подрагивают, кровь приливает, что тесно в штанах. А Разум все трется, он заведен, Волк это чувствует. В полке на ощупь находит флакончик — внезапно — кусает предплечье до алой отметки. — Настолько? Ответом ему лишь кивок и ладонь, обхватившая член. Толкается в руку, спускается ниже, кусает и лижет соски, скользит языком и подается чаще, целует живот и у самой резинки штанов. Серый тихонько стонет, руку запускает в волосы, тянет не сильно и заставляет спуститься еще. Олег берет сперва через ткань, сжимает головку, цепляет зубами, команды не ждет, избавляя от лишних остатков одежды. Теперь ведет он, языком по стволу и по факту, вбирает частично и судорожно открывает флакон. Движется медленно, дразнит и смутно осознает, что так далеко они заходят впервые. Разум никогда не отказывал прямо, но стоило подобраться чуть ближе и надавить чуть сильнее, как замирал напряженный. И Волк никогда не давил, касался, как было приятно обоим, а тут голова кругом и отступать некуда. Берет глубже и палец со смазкой приставляет ко входу, следит, напряженно подняв глаза, но Серый лишь одобрительно стонет, ноги разводит сильнее, ногтями загривок скребет и толкается мелко. Олег растягивает аккуратно, осторожно, медленно, языком прижимает к небу, чтобы отвлечь, но куда там, не терпится сейчас не ему. Палец, второй, третий — Серый горячий, податливый, сводящий с ума. Насаживается сам, руку закусывает и тихонько стонет в нее. Толкается глубже, мешает дышать, зажимается — манит. И Волка ведет, он вбирает, на полную, трет языком, щеки втягивает и движется резче и резче, сосет так же жадно, как целовал до того. Пальцами трахает быстро и ждет, чтобы Разум всхлипывать начал, тогда выпускает, кончить не дав. На локтях подтягивается, нависает, впивается поцелуем до судорожно впившихся в свою спину ногтей, до опустевших легких и вкуса меди во рту. Дает воздуха глотнуть и ему, и себе, смотрит в глаза неотрывно, смазывает себя, притирается, входит. Целует и гладит то шею, то грудь, продвигается плавно, продвигается настойчиво. Дает привыкнуть и привыкает сам. Серый подается навстречу, скользит губами по плечу, сжимает ягодицу, и Волку только и остается, что увеличить темп. От осторожных движений не остается и следа — следы остаются на нем. Серый кусает, чуть не скулит, укусы зализывает и спину пытается исцарапать всю. Волк вбивается все сильней и размашистей, до влажных шлепков и гортанных стонов, целует до алеющих меток на светлой коже, накрывает своей рукой и ласкает до рваного выдоха. Серый сжимается на нем, руками по телу скользит хаотично, целует рвано, и догонять не приходится долго. Минуту на отдышаться, вторую на закурить и третью на сформулировать вертящееся на языке: — В полке?.. Разум лежит, растянувшийся на его груди, водит пальцами по боку и голову приподнимает для поцелуя. — Ты же зачем-то оставался здесь каждую ночь, — он усмехается одними уголками губ, и Олег облегченно выдыхает. — И сегодня можно? — зарывается рукой в его волосы и трется щекой о щеку. — И даже в кровати. И кажется, все, наконец, правильно. И задание это Волк выполнит. Не ради себя, не ради него, а ради обоих.