Не пройти мне ответом, там, где пули вопрос

— Серый, бля... — не от такого будильника Олег собирался проснуться. А Серый, что Серый, рукой на груди одному ему понятные узоры вырисовывает, низ живота горячим дыханием опаляет да зацеловывает ошалело. И жаловаться глупо, и дел невпроворот. Волку вечером снова в Питер лететь, прямо за Громом, прямо как обещал, прямо как запланировано, а Серому ночи мало, Волка мало и терпения тоже не достает. Олег возразить что-то пытается, только руку закусывает сразу, голову поворачивает, в подушку утыкается, чтобы вслух не стонать, и бедрами вверх подается резко. Разум по головке языком скользит, играется, лисой затаившейся смотрит и будто на публику играет. От этого дрожью по коже, внутренности в узел тугой и всхлип, с губ сорвавшийся вопреки. И глаза закрывает, и пусть делает все, что он там задумал. Или не все. — Это еще зачем? — Не стоило с Серым расслабляться даже на пару секунд, никогда не стоило, а сейчас особенно. Что он там с местью своей задумал, Волку-то с большего похрен: надо — пусть будет надо, он сделает все и тогда, тогда... Наверное, там что-то числилось в планах, вот только звездочка, сноска, наручники, защелкнутые на запястьях. Как только к изголовью прицепил, не понятно. Но в находчивости Олег не сомневается, смотрит с некоторым скепсисом, неприятно, но что там варится под этой рыжей макушкой после СИЗО понять особенно сложно, может, и это просто надо, а понимать аккурат ни к чему. Не приятно, но Серый ему надрачивает, как ни в чем не бывало, шею влажно целует, на грудь переходит и, может, в этом и нет ничего необычного. Но выпрямляется, бедрами по бедрам скользит так, что сомнения прочь улетают, наклоняется снова и целует так жарко, что вот прямо в наручниках, вот прямо сейчас и прямо бы трахнул. И шепчет так, что по позвонкам будто током покалывает: — Чтобы ты не забывал, кто здесь главный. Олег и не забывал. Замечания про хозяйскую спальню у Разума закончились, у остальных не начались, только брошенное в самолете "ты и сейчас на задании" так и не отпустило. И сумма на счете напоминанием служила не худшим, чем дворец, чем планы по пунктам на каждый день и едва не на каждый час. И бинты на руках Серого ночью все отпустить не давали, и покуда заснуть не мог, в потолок таращась часов до трех, в затылке пульсировали нарезкой картинок, как обрабатывал, бинтовал, но уберечь не смог. Олег сглатывает нервно, смотрит прямо и только методичные движение на себе не дают с возбуждением попрощаться. Серый без линз своих желтых, не успел или не захотел, только глаза все равно отливают золотом, темным таким, старым. Холодным. Олегу хочется, чтобы это было просто обманом зрения, Серый как мысли читает: гладит настойчивей, чтобы успокоить, зацеловывает губы, подбородок и шею, шепчет, какой его Волк сейчас особенно прекрасный, особенно желанный, и притирается все настойчивей в подтверждение собственных слов. Олег и сдается. — Я бы и так... В поцелуй увлекает снова, договорить не дает. Главный, точно. — Знаю, Волч, — уголка губ невесомо касается и ниже соскальзывает, — только так интереснее, — голос низкий, такой, что Олега ведет. Точно играет, только Волку в этом спектакле одного актера декорацией и побыть-то охота. А Серый дорожку ведет по груди языком, кожу прикусывает хаотично да метки свои же целует сразу. И так оно правильно, так хорошо и логично, что продолжай, да, и еще, и еще. Головку вбирает, скользит понемногу, насаживается неглубоко, но ритмично, дыханием опаляет, рукой себе помогает и взглядом насквозь прожечь словно хочет. Олег подается активней, и снова про начеку забывает. Спохватывается, когда Серый его начинает растягивать. И отвлекаться при этом не думает — сам отвлекает. Олегу же и прочувствовать все интересно, и Серый все быстрей и быстрей движется — ладно. На подушки откидывается, ноги разводит пошире и тянущее ощущение в плечах игнорирует. Разум не медлит ни с чем. Фаланга, палец, добавляет смазки, добавляет второй, берет до горла под тихие стоны, и третий, а кончить вот так не дает. Волк выдыхает резко, смотрит выжидающе, ему мало, ему уже нужно больше и прямо сейчас. И Серому нужно, как было нужно и раньше. Вот так вот всего, без остатка и церемоний особых. И входит он напористо, сразу на полную, нависает, целует в плечо и потерпеть немного просит. Волк и кивает. Разум член снова обхватывает, привыкнуть к себе не дает, сжимает крепко, двигает рукой размеренно и сам в том же ритме трахать пытается. Олегу в новинку, приятного мало, но малое превращать во всеохватывающее Серому не привыкать. Он и целует, и в поцелуй стонет особенно пошло, и движется в нем и на нем так, что волной накрывает быстро. Волк отдышаться пытается, Серый его расслабленностью пользуется, вбивается, стонет, кусает, еще и еще. Не целует, не до того уже, размашистей входит, Олет только хрипло дышит и смотрит как наблюдатель сторонний. Серый проходится резко, приятно до тихого рычания, снова и снова, в плечо вцепляется с силой, чтобы стон заглушить. В него изливается, по инерции проходится раз и второй, замирает. Машинально выходит, машинально целует и наручники так же снимает, волосы налипшие со лба стряхивает и на кровати садится. На Олега не смотрит совсем и бросает лишь: — Самолет через два часа, смотри, не опоздай. — Лучшее время, чтобы напомнить, лучшее. Для Волка это ударом под дых ощущается да водой ледяной на голову. Но Серому, видимо, мало, вот оно, кто здесь главный, вот, к чему было все, а он-то уж было подумал. — Не разочаруй меня. — Не разочарую. Оборачивается все же. На нервах весь, Волку практически стыдно. И странно. И что-то клокочет в груди, будто кинжал следом всадить попытается. Чуйка ли? Паранойя внезапная? — Спасибо, — и голову опускает. — Мне это нужно. — Теперь точно стыдно, что он тут... Руку Серому на плечо кладет, сжимает осторожно, ждет, чтобы своей накрыл, только тогда отвечает: — Знаю. Все будет, как надо.