Не пройти мне ответом, там, где пули вопрос

Олег всегда хотел большего, Серый не то чтобы был совсем уж против, просто... ничего и никогда не было просто. И этот последний шаг он сделать мог в любой момент, ни предубеждений, ни попыток быть или казаться кем-то другим, кем-то еще, кем угодно. И страха не было, кроме того, что сидит то на поверхности, то где-то в глубинах души у каждого детдомовца. Того самого страха, который "что если?.." Того самого, когда довериться до конца все равно, что пустить себе пулю в висок. Этого он себе долго и не позволял. Олегу же предлагалось делать все то, что придет ему на ум: хочет дрочить на Серого или об него — да легко, и в душе повернется как скажет, и сожмет сильнее, рукой будет дергать быстрее, целовать сколько нужно, сам будет стонать вполголоса, чтобы струи воды заглушали наверняка. На слухи плевать, да и распускать их было чревато. От Олега можно было огрести, от директрисы просто наслушаться. Да и Серый бы домашкой внезапно забыл поделиться. И Олегу он верил бескрайне, но... всегда было это гребаное "но". А тут он объявил, что уходит. В армию, из универа и по сути от Разумовского. Бросает одного в Москве, в жизни и в мыслях. И конкретно на весь этот вечер — еще и одного в комнате. Серый сглатывает ком обиды, пытается что-то высказать, Волков не слушает. — Захочешь — придешь на кухню, там все будут. Еще бы, проводы ему быстро полгруппы организовать решило, Олег всегда вписывался в любой коллектив куда органичней его самого. А тут первый курс, любое событие — повод, что уж говорить об армии. И об Олеге. Говорить бы он говорил, а думать уже не хотел и, пожалуй, боялся. И не сказать что-то важное тоже боялся. Но продолжал сидеть на кровати, склонив голову и обхватив ее руками. Дышалось тяжело, думалось больно, решалось неохотно. Но пошел. Куда бы он делся. До конца коридора и налево, на звук дешевых гитар, таких, что на Марсовом году, эдак, в 86-м звучали уместно, а сейчас все же дребезжали ужасно, но уже подвыпившим студентам большего было и не нужно. Он зашел, блондинистая девчонка в рваных джинсах сидела на подоконнике и перебирала струны. Олег сидел к ней спиной, смотрел куда-то перед собой и напевал "а не спеть ли мне песню о любви". "Отличный момент. Отлично, Серый". Дыхание перехватило почти возмущенно, сердце пропустило удар, но кивнул, спиной к стене прислонился, поданное кем-то пиво взял почти с благодарностью, глаза закрыл, глоток сделал — так песню дослушать и смог. "Может, в следующий раз... а теперь пора спать". Вот это, пожалуй, действительно отличная идея. И почему он вообще решил, что ему здесь место, что Олег его ждет, что... много чего еще. Дверь блока хлопнула, за ней вторая, комнаты, он завалился на кровать, уткнулся головой в подушку и был готов захлебнуться собственной обидой. Дверь хлопнула снова. Он поднял глаза — Олег стоял над ним, недовольно закатив глаза. — Что это было? — Надо же, заметил, — только и смог высказать Серый. — Посмотри на меня. — Я смотрю... — Что. Это. Было? — Волк был непреклонен, сверлил взглядом, а Разуму только и хотелось накрыться с головой одеялом или провалиться под землю. Под землю было бы даже надежней. — Ты мне нужен, больше никто, — ага, ну, почти все и сказал, что хотел. — Серый... — Олег был почти растерян. Ну ясно, не так понял, не нужен и вообще. Одеяло все-таки накинул, а то еще слезы на глазах навернутся — вот картина-то будет. Но спасительной темноты и секунды на две не хватило, Волков сел рядом, сдернул последнее укрытие, покачал головой, потянул за плечо на себя. И поцеловал. Это был удар под дых. Этого Разум уже не ожидал, и насколько же было бы проще, выругайся Волк и уйди сейчас. Но тот только вперед подался, оторвался на мгновение — и мир Разумовского в него чуть не рухнул снова — и произнес: — Ты мне тоже. Тут уже он сам вцепился в обветренные губы поцелуем, забрался под футболку Волкова, заскользит по животу пальцами. На удивленно поднятую бровь чуть кивнул и закрыл глаза. А за стенкой на магнитофоне заиграли Сплин. И свет действительно горел всю ночь.