Сгореть, дотлеть, допеть

Они сидят на ступенях дома этой странной троицей: он, Юлия да Бакалавр. И как только их угораздило оказаться в одном месте разом? Вороника осталась внутри — перебирать по памяти инквизиторские косточки, тревожить ужасающими историями своё пугливое сердце. Писать прощальное письмо. Им бы тоже стоило, в самом деле. Всем троим. А то и всему Городу целиком. Юлия закуривает, вдумчиво вглядываясь в заходящее за линию горизонта солнце. Возможно, последний закат в их жизни. Вороника осталась внутри: сигареты детям не положены. Данковский отстранённо крутит в руках именной портсигар (Артемий всё ждёт, когда он снимет свои перчатки, но этого не происходит; Артемий глядит и думает, насколько удобно держать сигарету сквозь плотные слои синтетической кожи. А ещё обедать, писать письма и касаться других людей). Хочет уже закурить, но спохватывается, протягивает Бураху серебряную коробочку — ни на что особо не рассчитывая. Обычная вежливость. Бурах отказывается. Ожидаемо. Даниил только плечами жмёт да прикуривает от чужой зажигалки. Свою пацану какому-то выменял ещё на четвёртый день. Гаруспик тоже глядит на чёртов закат, на эти кровавые всполохи — пропитавшие облака, как перед бедою землю залившие, — в своей голове ворох мыслей перемалывает. Хочется подорваться от усталости и отчаяния вместе с проклятыми рельсами. Схватиться за голову хочется. Но вместо этого он только вздыхает, чувствуя опускающуюся вместе с плечами тяжесть. Говорит: — А всё-таки давай. Чего ему терять-то, в самом деле? Данковский удивлённо поднимает брови, усмехается уголком губ. Усмехается, и всё равно как труп выглядит, Артемию думается, и ничего ты тут не попишешь. Как он там говорил: “краше в гроб кладут”? Он делится сигаретой — Бурах поджигает её завалявшейся где-то в кармане спичкой. Глубоко затягивается этой гадостью и даже почти не кашляет (не ребёнок уже, всякого в столице перепробовал). Выпускает облачко дыма в дрожащий от безнадёги воздух — пропитанный ею насквозь, как чумой, целиком и полностью. По лёгким разливается никотиновое марево, успокаивая, притупляя нервы. Он знает, что вскоре этот эффект пройдёт, и ещё сильнее нагонит тревога. А Бакалавр смотрит на него исподтишка: прожигает своими глазами-угольками, беспокойными и усталыми, подсвеченными сейчас разве что только слабым огнём сигареты. Глазами, в которых нечитаемое что-то ложится на тёмную радужку, широким зрачком стеснённую, блестит как-то иначе в этом неровном свете, и то ли это страх, то ли ещё не пойми что… Смотрит и смотрит. Думает о чём-то своём. Потом отворачивается. (Артемия вдруг мурашками пробирает). Только не делал бы глупостей: любая известная дрянь лучше, чем страх неизвестности. Они по очереди стряхивают сигареты. Пепел ложится на землю, воет в ушах неминуемое бедствие. Затушенный бычок сгибается пополам и прячется в нагрудном кармане. Даниил вздрагивает. ...Вслед за уходящим солнцем их оставляет и Гаруспик — скупо шелестя травой, разрезая темноту размашистыми шагами. Горизонт впереди затухает, но за спиной всё ещё чувствуется задумчиво-тлеющий взгляд. Он зачем-то касается кармана штормовки: напротив его грудной клетки тлеет тоже.