Сгореть, дотлеть, допеть

— Почему, эрдэм? Любовь. Это слово он внимательно-вдумчиво перекатывает по поверхности своего языка. Взвешивает в уме абстрактно-выдуманное, взятое со страниц старого толкового словаря, прочерчивает формулу: гормоны счастья — дофамин с серотонином, эндорфины для покоя и удовлетворения, для стресса организма — адреналин, окситоцин с вазопрессином в качестве гормонов привязанности. Химия, сплошная химия. Да, любовь. Это слово для него повязано симптомами с неврозом или наркоманией. В его голове оно звучит стерильно как диагноз, оно звучит фанатично, словно заповедь “возлюби ближнего своего”, оно звучит так, как звучал бы нелепый бессмысленный бред. Он хочет произнести его твёрдо, веско, изучить, как пришпиленную булавкой бабочку, посмотреть на него, как на микроб под микроскопом. Разложить по атомам, разлить по пробиркам, распробовать на вкус. Но "любовь" слетает с его языка несмелым затихающим полушёпотом, он роняет её, как ронял бы неожиданно нагретый сервиз из обожжённых ладоней, и она разбивается вдребезги о звенящую от напряжения тишину. Он пробует ещё раз, вставляет слово в предложение: вкрадчиво и уверенно, задумчиво, как выверяющий гипотезу учёный, но “любовь” дрожит у него на языке, словно немыслимая оговорка, “любовь” застревает в глотке ржавым гвоздём и царапает нёбо, так, что хочется поскорее выплюнуть, вместе с зацепившимся за неё сердцем. Он хочет сказать, но губы стыдливо замирают на полпути: он говорит не своим голосом, не узнаёт его, сопоставить не может, слово “любовь” в его устах кажется неказистым, чужим, неправильным, и н о р о д н ы м, и он проглатывает его, так и не прикоснувшись, как если бы пугливо одёргивал руки от ластящегося дикого зверя. Он пытается произнести, выдавить по слогам эту “любовь”, но лишь хлопает ртом как рыба, он этим словом переполнен, захлёбывается в нём, тонет, будто набрал в рот воды, ему кажется, что он весь с этим словом и вытечет, и ничего от него не останется. Бурах глядит на него удивлённо, обеспокоенно, и Даниил сбивается вновь, не сумев найти в себе силы, спотыкаясь на полувздохе и кривясь от дерущей горло недосказанности. Он давится своим “люблю”, как сливовой косточкой, задыхается от проросшего в груди савьюра и только смотрит просяще, пряча подрагивающие мандражные пальцы в осязаемой полутьме. Взывает к Артемию молча, в надежде быть понятым без того, чтобы выворачивать себя наизнанку, в надежде быть прощённым за то, чему за всю свою жизнь так и не сумел научиться. — Останься, Артемий, — просто повторяет он.