Сгореть, дотлеть, допеть

Ночь над Омутом тихо стоит. Не спугнёт, лишний раз не шехлохнётся — пробежит чёрной кошкой по крыше бесшумно: бродит чья-то душа впотьмах. Не подернется рябью пруд, не зальётся окно лунным светом; и письма, вероятно, не достигнут своих адресатов. Затаилась ночь. Не слышно её дыхания. Тихо-тихо. Не потревожат стенания больных тёмную улицу... А может, и потревожат. Но они уже внимания не обратят. Ведь что им до безветренных сумерек, когда воздух на двоих делится едва-едва? Какие могут быть мысли у затерявшихся в ночи, пропавших со сцены, скрывшихся среди городских декораций? Даниил ни о чём не думает — только жмётся, жмётся к губам. Те сухие, обласканные степным колючим ветром, но всё равно — тёплые. И страшно от этого: будто птичку маленькую в руках держать (а потом пихать её обратно, за рёбра, чтобы билась слабо, но гулко, чтобы кожаную клеть колола изнутри). И слепо — не спасает масляная лампа. Оттого и льнут друг к другу наугад, то касаясь, то замирая вдруг, волненье сглатывая. Глаз не открыть в такой близости, не разгладить заломленных бровей: перед ударом словно, первым висельником в очереди, последним шагом с самого края сцены. Так дурно обоим, щемяще до нервного тремора. Но всё равно: не отпустить, не вырваться. Лишь приникать к чужим губам опасливо, на пробу, выдыхать — горячо и сорвано, и Бог знает сколько так ещё стоять, топя захмелевший разум в оторопелой сердечной ажитации. И страшно действовать, сложно понять: как им, таким, друг с другом… быть. Даниил дрожит; проводит вскользь языком и только сильнее руками цепляется, тянет к себе за чужую одежду; осмелев, находит тепло под пальцами — касается шеи через слои перчаток. Артемий отлипает от него всего на секунду. Позволяет себе небольшую блажь: накрыть ладонью ладонь, переместить поближе, себе на щёку; поцеловать в уголок губ едва-едва. У Артемия взгляд зачарованный — уязвимый, горячный и жаждущий. С тяжестью следящий за пляской чужих ресниц. И хочется снова податься вперёд, прихватить его губы своими — да изнутри вдруг сжимает быстрой и колкой паникой. Бурах оголяет запястье: цепляет осторожно плотную ткань, чтобы стянуть перчатку с его руки. — Не надо, — шёпотом просит Данковский. Тот поднимает глаза. Привычно, в общем-то, хмурится; но смотрит — с остервенелой, изнутри прорывающей нежностью (Даниил начинает понимать, почему степные невесты ложатся к нему под нож). И всё равно — стягивает. Шрам от химического ожога белый и зарубцованный — полотном покрывает большую часть ладони. Во взгляде Артемия притуплённое, сожалеющее удивление. Только пальцы осторожно кожи касаются: гладят. Даниил сглатывает подступившую к языку горечь. — Что случилось? Он опускает глаза. Что уж теперь... Не пишут о таком сценариев. — Пролил… щёлочь на стол. И руки, — уголок рта болезненно дёргается, — подставил. Чтобы не капнула на пол… Заработался. — Заработался… — эхом повторяет Бурах, примыкая губами к костяшкам пальцев. Те — длинные и тощие, угловатые слегка; расцветают кожаной желтизной ярко выраженные фаланги. Даниил не находит в себе сил воспротивиться и беспомощно позволяет поцелуям дойти до запястья. Вскоре нагая ладонь вновь ложится на чужую колючую щёку. Губы находят её и там. — Всё равно красивые руки… Зря прячешь. Из горла вырывается хриплый смешок. Данковский не думает, что у него есть подходящая к этому реплика. Он прикрывает глаза. ...Вторая перчатка падает на пол.