Падение

«я самозванец и меня наверняка разоблачат» дайте танк! — люди. «научи меня улыбаться» найтивыход, руру — помехи. «дарили друг другу тепло в этом городе» найтивыход — завтра будет только хуже.

      Ллойд скрывал порезы и шрамы на теле несколько лет, придумывал иногда самые изящерённые отговороки, выбросил все футболки и шорты, перестал заниматься физкультурой и выходит на улицу летом не для того, чтобы так глупо спалиться.       Ещё не просто перед кем-то так глупо спалиться, а перед Каем.       Хотя это однажды должно было произойти.       Ллойд бы не смог (в)скрываться вечно.       «Однажды», — думал он, когда впервые начал замечать, как на него смотрит Кай. — «Однажды, ты всё узнаешь и я больше не буду нравится тебе, да? Да. Никому ведь не нравятся такие слабые и никчёмные, как я. Морро тому пример. А кому-то, как ты и подавно.»       Когда Кай спрашивает, хочет ли он стать его парнем, Ллойд не раздумывая соглашается. Всё шло к этому. Но финал был предрешён заранее. Однажды, Кай бы всё узнал и бросил его. Гармадон думал об этом постоянно и знал, что так будет, но когда они проводили время вместе он просто наслаждался этим, пока мог. Когда, Ллойд, соглашался стать парнем Кая, он дал себе всего одно обещание.       Как можно сильнее оттянуть момент, когда всё выйдет наружу.       Он облажался слишком быстро. Это всегда был вопрос времени, но не спустя же, блять, всего два с половиной месяца, когда Ллойду так отчаянно сильно хотелось быть рядом с Каем.       Так… нечестно.       Он всё ещё хотел быть рядом, хотел, чтобы Кай заражал своей улыбкой и держал его так ласково за руку, как мог только он.       Ллойд уже просто не сможет без кого-то такого же яркого, словно, осенний лист, под боком.       Но теперь это невозможно.       Из-за самого Ллойда.       После такого длительного времени самоповреждения он бы просто не смог так резко отказаться от этого. Селфхарм уже был частью его жизни, причём основополагающей. Это уже была не просто привычка, а нечто большее, как паразит, губящий его, внезапно вошедший с ним в симбиоз.       Ллойд просто не мог отказаться от саморазрушения. Даже если хотел сделать это ради их отношений.       Иногда лезвие по коже было необходимо, как глоток воздуха, чтобы собраться и продолжить. Ллойд мог скулить и плакать, мог кусать подушку, но по-настоящему успокоиться ему помогала только та боль, которую он причинял себе сам.       Гармадон понял это слишком рано. Седьмой класс, это далеко не подходящее время, чтобы столкнуться с таким дерьмом.       Сейчас, это даже кажется мелочью, потому что в тот самый роковой для Ллойда день не произошло ничего страшного, чтобы взяться за лезвие. Просто мама один раз повысила голос из-за усталости после работы (мальчику тогда не следовало лезть к ней с вопросами, чем они займуться и дать отдохнуть), за что сразу же извинилась, а Ллойд уже решил, что она ненавидит его.       Это был один порез, сделанный маникюрными ножницами, скорее даже царапина. Но всё ведь начинается с малого.       Как же резко тогда свалилось всё. Непонимание себя, первая пугающая влюбленность, всеобъемлющая тоска, школа и одиночество.       Ллойд часами сидел в пустой квартире, на протяжении шести дней в неделю. Один.       Выход он нашёл только в новых царапинах, со времён и в полноценных порезах. А потом в синяках, умышленном недосыпе, голоде и прочих "радостей".       Ллойд думал, что может остановиться в любую секунду, пока не осознал, что нет. Не может.       В какой-то момент даже представить, что он хотя бы раз за день не возьмёт в руки что-то острое, было невозможно. Селфхарм и Ллойд незаметно слились вместе в один большой сгусток боли и ежедневных самопыток.       Порезами он только не ограничивался.       Ему нужно было это, истерзывать собственную плоть и душу, чтобы не развалиться от самого удушающего желания.       Но это не делало его сильнее.       Доказательства — полтора месяца без колюще-режущих предметов в доме у отца.       Это было тяжело, как морально, так и физически. Сыграла не только зависимость, но и то, что там происходило.       Ллойд хотел бы забыть об этом всё, но зачем-то прокручивал в голове каждое слово, что ему сказали там, вспоминал абсолютно всё, пока стоял в ванной, рыдая и нещадно полосуя руку. Слёзы так сильно размывали картинку перед глазами, что он не только не мог разобрать своё отражение в зеркале, но и не видел где режет. И, может, в какой-то момент Ллойд полоснул бы так сильно, что умер бы в собственной ванной (ему честно не хотелось этого), но неожиданно он почувствовал что-то влажное, касающееся его ноги. Кое-как смахнув слёзы, при этом испачкав лицо кровью, он увидел его.       Генри, рыжее чудо, тёрся об хозяина и громко мурчал, привлекая внимание.       Это помогло. Ллойд остановился, правда сделать тоже самое с текущей кровью было сложнее. Но перестать плакать он не мог.       И тогда позвонил Каю, что было секундным позывом.       И тогда он проебался.       Кай не сразу посмотрел ему в глаза, он не мог оторваться от окровавленного рукава. Ллойд ожидал увидеть в его взгляде только презрение и насмешку, обвинение в слабости и ненормальности.       Но неожиданно, Кай смотрит совсем по-другому, с томящейся нежностью, беспокойством и совсем немного грустью. Взглядом он спрашивает «можно посмотреть» и Ллойд сам показывает. Стягивает кофту через голову; раз уж он узнал, то пусть увидит всё.       Ллойд тоже смотрит. Он не думал, что свежие порезы вышли такими глубокими.       Кай ведёт ладонью от ключицы, где начинаются шрамы, задевает кончиками пальцев ребра с паутинками царапин, и совсем невесомо касается предплечья. Ллойду резко хочется кричать, чтобы он перестал, потому что это — уродство. Старые шрамы — уродливо белые, свежие — уродливо фиолетовые, а порезы — уродливо расходятся в стороны, обнажая мясо, не успев даже корочкой из крови покрыться.       Смит хрипит и спрашивает есть ли ещё, не отрывая взгляда. Ллойд только и может, что кивать. Довериться своему голосу в такой момент — нет.       Страшнострашнострашно.       Кай сейчас должен просто встать и уйти, желательно ничего не говоря, иначе сердце Ллойда разобъётся ещё сильнее. Никто никогда не видел его уродства, его слабость, его одиночество, его страхи. И не должен был.       И Кай должен, обязан уйти. Прямо сейчас.       Но вместо этого, Смит порывисто обнимает Ллойда, пытаясь теперь расположить руки, так чтобы не задеть ни один из порезов. Он не собирается уходить, не собирается бросать его.       — Тише, котёнок, — шепчет Кай, проводя рукой по спине Ллойда, когда тот снова начинает трястись. — Мы справимся со всем.       Вместо того, чтобы уйти — Кай остаётся и даёт надежду.       Роковая ошибка.