Shattered

Вечноспящий Город. Под стать своему названию, он был совершенно тихим. Порой казалось, что в нём властвует лишь всепоглощающая мёртвая тишина, а всех обитателей наконец утащили на Луну, чтобы собрать из их тел прекрасные украшения или смертоносные орудия. Но, с некоторых пор, здесь было даже слишком тихо. Вера, после того, как её тело соединили с телом Эдгара, с тем, что от него осталось, не подавала никаких признаков жизни. Марта сказала, что инклюзиям двух тел нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу. Сам хризоберилл взвалил на свои хрупкие плечи заботу и Вечноспящем Городе, и о бессознательной Вере, и о Луке, который теперь почти всегда сидел возле озера. Он и теперь сидел там, разбросав вокруг бесчисленные скомканные листы, на которых отчаянно пытался что-то нарисовать. Если бы Эдгар увидел это, он бы наверняка схватился руками за голову, а затем точно бы отвесил пирротину такую оглушительную затрещину, что тот успел бы лишь отчаянно вжать голову в плечи, чтоб не отвалилась. Но... В руках жалобно зашуршала невинная бумага, которую безжалостно скомкали и отбросили в сторону. Но он этого не увидит. Если бы... Если бы только он предложил поменяться с ним, если бы только Эдгар отказался идти в патруль (хотя, кого Лука обманывает, он бы всё равно не отказался), если бы только- На плечо осторожно опустилась рука в перчатке. — Камешек, ты как? Лука обернулся. На лице Марты читались плохо скрытые сочувствие и беспокойство. Как бы она ни старалась стать оплотом хоть какой-то надежды для пирротина, чтобы тот совсем не растрескался от расстройства, она не могла идеально спрятать свои истинные эмоции. Но и за эту попытку быть сильной он был безмерно благодарен. По крайней мере, пытался быть. — В порядке. Ложь. И он, и она это понимают. И точно так же они понимают, что Лука ни за что не признает, что тоскует по Эдгару, что почти не спит по ночам, бродя по городу, что почти каждый раз надеется, что Марта позволит ему пойти в патруль. Но... — Ты слишком взбешён. — Я абсолютно спокоен. Это совершенно взвешенное решение, и я знаю, что я- — Лука. Пирротин мгновенно заткнулся. Попытки убедить Марту позволить ему пойти в патруль едва ли не на следующий день после трагедии не увенчались успехом. Даже наоборот, Марта строго запретила не то что приближаться, а просто смотреть в сторону ворот. — Я понимаю. Я понимаю, как сильно тебя ломает изнутри от тоски и несправедливости. Но, — на её лице проступила горечь, — камешек, прошу, пойми. Ты не можешь, тебе нельзя... — Да-да, слишком низкая твёрдость и все дела. Но раньше же можно было? Марта с готовностью кивнула, слово ожидала подобное от него. — Верно, но и раньше ты ходил в патруль с Кевином, и то недолго. Лука начал чувствовать раздражение. Вот именно, раньше он спокойно присоединялся к обсидиану, а теперь-то что не так?! — Но сейчас, — словно читая его мысли, продолжил хризоберилл, — ты слишком потрясён. Ты не думаешь, что делаешь. С таким отношением, это лишь вопрос времени, когда ты падёшь от рук врага, и даже я не смогу тебя спасти. Сначала приведи свои мысли в порядок, а потом мы вернёмся к этому разговору. Сказав это, Марта ушла. Может, чтобы проверить состояние Веры, а может, просто занять руки и разум чем-нибудь, чем угодно, чтобы не мешать Луке думать. Заветное "думать", впрочем, совершенно не помогало. Думалось лишь об одном: как Лука собственными руками оторвёт лунарианцам их милые головки. Жаль только, что они через секунду растворятся в воздухе, словно их и не было. Пирротин с превеликим удовольствием сложил бы из них пирамидку, и оставил бы где-нибудь на виду, да так, чтобы и самому видеть, и чтобы пришельцы полюбоваться могли. Впрочем, эта маниакальная фаза довольно быстро сошла на нет, ибо от такого наплыва далеко не самых милых мыслей голова буквально покрывалась трещинами. В конце концов Лука успокоился достаточно, чтобы начать мыслить трезво и не беспокоить Марту своей постоянно растрескавшейся физиономией. Она была права. Он не мог просто взять и отправить патрулировать местность, не сейчас, когда его голова была забита разного рода мстительными мыслями. Не сейчас, когда весь он трескался под невидимым, иррациональным, но ужасающе тяжёлым чувством вины. Не сейчас, когда хотелось выть и биться головой об стены, долго и упорно, до тех пор, пока от этой головы ничего не останется. Может быть, если бы от мыслей, заполонивших его разум, осталась только пыль, ему бы стало хоть немного легче. Пирротин нашёл спасение в бумаге и кусочках угля. Они всё так же сиротливо лежали там, где Эдгар их оставил: недалеко от озера, которое он так тщательно рисовал. Вернее, почти там, в конце концов, со стороны озера постоянно дует ветер. Часть листов уже была изрисована Эдгаром, больше половины были абсолютно чисты. В отчаянных попытках спрятаться от вездесущих мыслей, Лука начал рисовать. Криво, косо, иногда совершенно схематично, но он пытался. Конечно, до яшмы ему было далеко и ещё дальше, но сейчас это не имело никакого значения. Весь мир пирротина сузился до этих несчастных листочков и неправильных линий. Он готов был сидеть так часами, пока в глазах не начинало двоиться от усталости, а Марта сердито не гнала спать. Иногда он приходил к Вере и Эдгару. К тому, что от них осталось. К тому, что сейчас безжизненно лежало на составленных вместе ящиках. Интересно, как много от Эдгара здесь осталось? На сколько процентов это будет Вера? Ответа на этот вопрос не знал ни он, ни Марта, ни, должно быть, один самоцвет в этом мире. А единственный, кто мог дать ответ, всё лежал и лежал, отчего Луке иногда казалось, что, скорее всего, кем бы ни был этот самоцвет, Верой или Эдгаром, он попросту никогда не очнётся. Слишком разные структуры. Прошло, наверное, около месяца. Лука наконец успокоился, больше не питал такой необузданной ненависти к лунарианцам, лишь яростно провожал взглядом солнечные пятна, когда тот или иной корабль появлялся недалеко от Вечноспящего Города, где вдоль стен бродила Марта. Несмотря на то, что теперь он был более-менее спокоен, та всё ещё отказывалась брать его с собой, аргументируя тем, что кто-то должен присматривать за пострадавшим...? Пострадавшими...? Они всё не определились. — Камешек, — однажды позвал хризоберилл. Лука вопросительно уставился на него. Оба сейчас сидели на ящиках возле бессознательного самоцвета. — Я думаю, нам стоит уйти отсюда. — Уйти? Куда? — Пирротин непонимающе уставился на собеседника. Это их дом, куда они могут уйти? — Вернёмся обратно в Олетус. Нас всего двое, мы зависим от других военных пунктов, а это место настолько огромно и пустынно, что, наверное, нет смысла ходить в патруль. Мы могли бы просто оставаться внутри, и ни один лунарианец нас бы не достал. — Тогда зачем ты ходишь в патруль чуть ли не ежедневно? На этот вопрос Марта не ответила, лишь выжидающе смотрела на Луку. — Почему ты хочешь уйти? — Он всё-таки сдался и, не получив ответа на предыдущий вопрос, задал другой. — Так будет лучше для всех нас. Здесь... Больше не осталось ничего и никого, чтобы защищать. Кроме вас, конечно, — тут же добавила она. — Скоро зима, а у нас совершенно нет возможности подготовиться к ней. К тому же... Если рядом будет кто-то ещё, я смогу перестать беспокоиться о тебе. Это было... Довольно мило со стороны хризоберилла. Лука задумался. Возможно, им действительно стоит уйти отсюда. У них действительно нет ничего, чтобы приготовиться к наступающей зиме, и истощаются запасы пудры и смолы, не говоря уже об осколках для всяких непредвиденных ситуаций. Конечно, как только что сказала Марта, они могли бы просто безвылазно сидеть в пределах Города, но кто знает, не решат ли лунарианцы наведаться прямо сюда? Можно было бы, конечно, просто сидеть в зданиях, но... Прятаться всю свою жизнь? Целую вечность? Нет, на такое пирротин не был согласен. Ради чего тогда пал Эдгар? Хлоя? Все, кто был до них? Ради чего они все боролись? Ради того, чтобы они сейчас сложили оружие и до конца дней своих безвылазно сидели в этих зданиях? Которые, Лука был уверен, развалятся гораздо раньше, чем их собственные тела. Что-то подсказывало ему, что и Марта была не в восторге от перспективы провести столетия, прячась и боясь. — До Олетуса далеко? Да и где он вообще? — Наконец спросил он. — Ты не помнишь? Я думала, ты оттуда? — Марта несколько удивлённо посмотрела на него. — Ну, да, мы ведь все там какое-то время провели. Но когда меня переводили сюда, я обнаружил, что могу создавать энергию, и был слишком поглощён проверкой своих возможностей, нежели запоминанием дороги. Марта кивнула, принимая это объяснение. Затем махнула рукой куда-то на северо-восток. — Около недели пути, если идти и ночью. Думаю, ещё около половины недели потратим, в самом крайнем случае — ещё неделя. Полторы-две недели пути. Расстояние приличное, к тому же, никто не может гарантировать, что с ними ничего не случится. Но они не узнают, не попытавшись. — Хорошо. Я согласен. Когда выдвигаемся? — Сейчас довольно сухой период, дождей мало, и облака редко закрывают небо, но, на наше счастье, уже осень, а значит, скоро снова начнут идти дожди. Мы отправляемся в первый же облачный день, чтобы иметь хоть какое-нибудь преимущество над врагом. Хотелось бы, — с этими словами хризоберилл посмотрел на лежащий самоцвет, — чтобы Вера пришла в себя до этого. Если же нет... — Что тогда? Самоцвет пожал плечами. — Прикроем тканью, и я понесу её. Тогда тебе придётся быть готовым к бою. Смутное сомнение зародилось в мыслях Луки. — А если ситуация будет безвыходной? Марта не ответила. Она молчала так долго, что Луке показалось, что она не планирует отвечать вообще. Но, она всё-таки вновь подала голос, настолько тихо, что Лука бы и не услышал, если бы не сидел так близко к ней: — Тогда мы оставим её лунарианцам. — И убежим сами? Хризоберилл спокойно кивнул. Пирротин же почувствовал, как в нём вскипают злость и непонимание. — Ты серьёзно? Как ты можешь её бросить? Не только Веру, но и Эдгара? — Тише, тише. Я знаю, что Эдгар тебе очень дорог, и мне самой это не очень нравиться, но, Лука, успокойся. Успокойся и подумай, почему мы вынуждены будем так поступить, если ситуация будет складываться не в нашу пользу. Он послушно замолчал, подавляя неожиданно выступивший гнев, и задумался над словами Марты, и о причинах её возможного поступка. Вывод, когда Лука успокоился, напрашивался сам собой: двум самоцветам гораздо проще унести ноги самим, чем попытаться утащить с собой что-то, что больше напоминает сейчас камень. Они либо спасутся сами, либо пострадают и, вероятнее всего, попадут в лапы к пришельцам, пытаясь спасти неподвижную Веру. Выбора у них особо не было. — Ладно, хорошо. Но, — предостерегающе добавил он, — только в самом крайнем случае. Марта замерла на секунду, затем кивнула, соглашаясь. — Тогда договорились. Я соберу вещи, и распределю их между нами, чтобы мы могли уйти в любой день. — Хорошо. Они встали. Марта на секунду застыла, обдумывая что-то. — Если хочешь, — наконец сказала она, — можешь... Взять вещи Эдгара. Не думаю, что их сильно много, чтобы мешать нам уйти. Лука на мгновение замер. Чуть заметно кивнул. И отправился в сторону озера. Марта же на минуту-другую задержалась здесь, возле Веры. Что-то не давало ей покоя. Что-то во всём этом было не так. Эта внезапная перемена в Вере с тех пор, как пропала Хлоя. Не менее внезапная перемена, когда ушёл Кевин. Кстати, она так и не выяснила, зачем и куда. За прошедший месяц она так ничего и не выяснила. Она должна была больше времени проводить здесь, вместе с Верой, Кевином и Лукой с Эдгаром. Может быть, тогда она бы знала, где теперь Кевин (интересно, добрался ли он вообще до пункта своего назначения?), поняла бы, какие мысли будоражили и без того измученный разум Веры, нашла бы слова поддержки для Луки, чтобы ему не было так безумно тяжело в первые дни после случившегося с яшмой. Но теперь это дела минувших дней. Теперь она не в силах что-либо исправить. Всё, что ей остаётся, двигаться вперёд, поддерживая пирротин, и ободряя саму себя. Она ведь... Сейчас всё делает правильно? Ведь её решение уйти отсюда и вернуться в Олетус продиктовано логичными соображениями, а не её собственной неспособностью справиться со всем навалившимся? Марта разбирала их хилые пожитки, в одну сторону откладывая то, что было тяжеловато для Луки, то, что она понесёт сама, а в другую всякие мелкие вещички, вроде небольших и малочисленных осколков и бумаг. Это она поручит Луке. Она всё думала. Со стыдом признавала, что ходила в патруль не для того, чтобы убедиться в безопасности близлежащих территорий, а чтобы разобраться в своих мыслях, понять, что делать дальше, убежать от своих переживаний, оставить их в стенах военного пункта. Вера была права, она слишком юна. Она действительно взвалила на себя непосильную ношу, и теперь вынуждена считаться с тем, что сейчас её решения имеют значение, огромное значение. Лука привык доверяться ей, но не обманывает ли она его надежд? Хризоберилл покачал головой, словно пытаясь стряхнуть эти мысли. Как бы то ни было, сейчас он должен быть как никогда сильным, физически и психически. Если ещё и он даст слабину, то что останется делать Луке? На кого он сможет положиться? Вещи внезапно закончились. Только сейчас Марта осознала, насколько мало у них было вещей. Пара дневников, её и Веры, а Лука, кроме своего, наверняка прихватит и дневник Эдгара, несколько баночек со смолой и пудрой, десяток-два листов с заметками и скромный запас осколков, которых хватит лишь на маленькие травмы. Одежды у них не осталось, кроме той, что они носят прямо сейчас, а всё оружие, такое же малочисленное, брать не имело смысла. В основном тяжёлое, хрупкому Луке она его не даст, а самой хватит и одного клинка. Поразмыслив, она решила, что пила зимнего дежурного сойдёт: ей пользовались редко, и она была в гораздо лучшем состоянии, чем остальные орудия. Засунув всё в сумки, она вернулась к Вере. И опять. Что-то было не так, но она совершенно не понимала, что. — Эти лжецы за всё заплатят... Марта задумалась. Что она тогда имела ввиду?..