Поймать монстра

      Дыхание срывалось, в ушах стоял противный звон и камни впивались в колени. Я слышал гулкий стук сердца, пока всё не затмил гневный шёпот Габи. Она попыталась схватить меня, сначала промазала, поцарапав ногтем щёку, а потом перехватила за плечи, и её горячее дыхание коснулось лица.              — Идиот. Если тебя узнали, надо бежать, а не стоять и говорить с монстром. Ты охотник или кто? Шут? Дурак? — Я брыкался, пытаясь вырваться, но натыкался на непреодолимую ярость Габи. — Зачем ты с ним говорил?!              Она всё ещё кричала шёпотом, и я не мог себе позволить сказать хоть что-то. Меня трясли, а я дрожал, безвольно опустив болтающиеся руки. В темноте её глаза не горели золотом, но мне казалось, что я видел их блеск прямо перед собой. Это заставило меня отвернуться.              — Надо было бежать!              — Ты сама сказала, что не надо, — ответил я шёпотом, неуверенным, но различимым в тишине. — Бежать в крайнем случае.              — Когда я такое говорила?              — Перед выходом.              Мы замолчали. Габи хрипло дышала мне в щёку. Она резко отпустила мои плечи, я упал, поцарапавшись обо что-то острое. Сквозь зубы протиснулось шипение.              — Я не говорила такого.              — Да не может… — Осознание пришло позже, чем хотелось бы. — Точно не говорила?              — Совершенно точно.              Тишина и молчание. Худшее сочетание для обострённого мозга, который просто ненавидит мысли. Они клубятся, хмурятся, смеются, плачут, лижут, хихикают и глумятся. А ты сидишь, обессиленно павший на поле боя, не способный ответить им ничем. Они воткнули свой флаг в извилину твоего мозга, и твоя оборона пала.              — Что бы поменялось? — хмыкнул я тихо, всё так же нерешительно.              Но последняя надежда растаяла, уплыв вместе с водой вглубь пещеры.              — Мы были бы вместе.              Если бы я побежал сразу, мы все впятером оказались бы где-то в таком же неприятном месте, но все, а не так, в неизвестном положении, где неясно: живы ли они, живы ли мы.              — Нам надо отползти.              Что-то зашуршало. Габи наткнулась на меня, нашарила руку, покрепче ухватила за запястье. Мы отползли куда-то, я наткнулся на что-то хрустящее гладкое, но предпочитал это не различать в темноте. Габи остановилась, отпустила мою руку, и я дополз сам, усевшись у стены. Мы сидели, тихо вдыхая и выдыхая, а холодный камень давил на спину.              Было пусто. Обычно, как только наступала тишина, мои мысли подкидывали лживые издевательские иллюзии, но сейчас, когда так удачно можно было что-нибудь вспомнить, голова опустела. Может быть, Лью прав? Никаких видений, только ложные воспоминания.              Моя голова опустилась, и я закрыл глаза, будто это что-то меняло. Всё та же тьма.              — Как же это раздражает. — Габи скрипнула зубами.              — Что именно?              — А ты не понимаешь? — Её голос оказался громче, и она сама это поняла, резко замолчав.              — Ты начала. Так договаривай. — Я подтянул ноги, уперевшись лбом в колени, и вздох застыл на губах.              — Ты неправильно запомнил. — Сквозь тьму послышалось фырканье. — Честно тебе сказать или пожалеть? — Она не ждала ответа. — Твоя болезнь меня раздражает. Просто вымораживает. И ведь не придерёшься. Ты просто больной, что с тебя взять. Ну запомнил не так. А то, что всё прахом пошло, так это чья вина?              — Ты думаешь, я не виню себя?              — Я думаю, что всё пропало. И как изменить это, у меня нет идей.              — Вернись на сторону своих. — Поцарапанная щека ужасно болела. — Они тебя с радостью примут.              — Может быть, лучше было так и поступить, а не с тобой тут обморожение ловить?              Стоило. С самого начала Габи не надо было нам помогать, но она решила помочь. И даже сейчас, сидя со мной в тёмном гроте непонятно в какой части пещеры, не видя ничего, лишь слыша звуки и чувствуя запахи, она продолжала думать. В праве бежать, она выбирала оставаться под боком. И это я ненавидел ещё больше, потому что её помощь никак не меняла сути дела. Она нас предала. Я не могу себе позволить это забыть.              В пещере воцарилась окончательная тишина. Спорить не было сил, не хотелось больше двигаться. Щека почти горела от раны и стыда. Пахло затхлость, сквозь которую пробивались почти выветрившиеся нотки противной гнили.              Мне никогда не нравилась темнота и сырость. Когда Лесли ещё не сменила бывшего директора, за непослушание нас сажали в тёмный сарай на улице и запирали там. Иногда по двое, иногда по трое. Не больше. Больше было бы не так страшно. Хотя, когда в сарай сажали Сару, — а она всегда там оказывалась вместе со мной — тьма отступала, дождь становился тише, и в кромешной тьме загоралась зажигалка. Маленький огонёк отражался в глазах Сары, и на её лице появлялась детская невинная улыбка.              Всё перемололо время: и её улыбку, и огонёк, отражающийся в глазах. От них остались тело, лежащее в мокрой траве, зарытое без захудалой таблички где-то глубоко в лесу, чтобы не нашли и не обвинили, и воспоминание.              — На дворе у бабушки жило два гуся, — сглотнув, начал я. — Один белый и пушистый, а другой серый и тоже, наверное, пушистый.              — Что ты делаешь?              Я инстинктивно повернулся на голос, но встретила меня только тьма.              — На дворе у бабушки жило два гуся… Это история. Один серый, другой белый. Они были весёлыми и пушистыми. Однажды они играли в канаве, а потом спрятались в ней. Бабушка потеряла своих гусей и начала плакать. А потом они вышли и извинились перед ней, и тогда все втроём начали танцевать. Два гуся и бабушка.              — И к чему история?              — Вспомнилась. Мне её рассказывала Сара. Не знаю, откуда понабралась. — Пожал плечами, всё ещё не совсем осознавая, что Габи ничего не увидит. — Воспоминания о Саре успокаивают меня в такие моменты.              — О Саре? Вы кажитесь близкими.              — Не та Сара. — Сквозь тишину я услышал, как Габи зашуршала, меняя положение. — У Элли была сестра, Сара. Та Сара.              — Никогда не слышала о ней, — вздохнула птица грома.              — Элли не любит о таком вспоминать.              — Она мертва?              — Да, убила себя.              — Сочувствую, — скорее дежурно ответила Габи. Могла бы и погрустить, но что ей до незнакомки. — А почему убила?              Снова пожал плечами и сам себя одёрнул.              — Не знаю. Просто убила.              Её разговоры, действия, взгляды… Всё в Саре всегда выдавало её грусть, прощание с чем-то. Она понимала больше, чем говорила, а ощущала больше, чем понимала. Но никогда ни мне, ни, наверное, Элли она не говорила о причине. Это было бы странно. Мы были слишком малы.              — Она что-то поняла и не выдержала, — добавил я. — Мне так кажется. Иногда думаю, что тоже начинаю что-то понимать.              — Самонадеянно.              Я не стал отвечать. Неизменная темнота убаюкивала. Я начинал чаще моргать, и веки всё сильнее слипались. Голова упала набок, и всё отключилось.              На нос упала капля, и я почувствовал холодное прикосновение камня к щеке. Сжавшийся комок в темноте — вот, что мне осталось. Я приподнял себя рукой, протёр от грязи то, что, по моему мнению, в ней испачкалось, а потом начал шарить в поисках Габи. И куда она делась?              — Ты проснулся, — раздался мужской голос надо мной, и я вздрогнул, прижавшись к стене. — Нам нельзя тут просиживать штаны. Выйдем и посмотрим, что там да как. Все на ушах стоят, но это значит, что под шумок можно и куда-нибудь пролезть. — Незнакомец замолчал, что-то выжидая. — Я пока не могу видеть в темноте, так что ты там хотя бы голос подай, чтобы было, куда идти.              — Кто ты? — вдавил я из себя.              — Габи, — ответил «незнакомец». — Точно, неловко вышло.              — Ты предупреждай, блин! — воскликнул я, и мне к губам припечаталась чья-то ладонь. Я громко взвыл и отвернулся.              — Кричать было необязательно. Нас же ищут.              Рука потянулась к губам. Потёр их, пытаясь согнать остатки боли, но ничего не помогало. Зубами только скрипеть теперь от злости.              Габи коснулась моего плеча, я поднял свою руку, и мы скрепили ладони вместе, собираясь на выход. Не особо приятно было полагаться на птицу грома, но она как-то запомнила, куда нам надо, и, хрустя костями, мы вышли на более светлый участок. Тут начинали появляться очертания наших ног и лиц, а постепенно я начал видеть камни и проходы. Неровные своды вели нас на свет, и Габи наконец-то смогла построить про себя маршрут.              — Пойдём там, где меньше всего монстров.              Я не стал спорить, да и не с чем было. С монстрами пересекаться сейчас точно не стоило.              — А зачем ты стала парнем? — спросил я как бы невзначай.              У стен начали появляться угрожающие инструменты. Я отцепился от Габи, вспомнив о том, что мы до сих пор держались, и подошёл к кирке, надёжно её сжав. Это хоть какое-то оружие кроме ножика и бомбометалки, которую перезарядить может только Лью.              — Чтобы тебя отбить у Даниэля, — отшутилась Габи. — Ты бы мог и сам догадаться.              — Да с чего бы мне? Не хочу в твою голову лезть.              — А тебе и не надо. Угадай, где мы и что здесь делать моему женскому телу?              И точно ведь. Мужское будет повыносливее и быстрее. Чтобы втереться в доверие женское тело лучше подходит. Но сейчас на первом месте стояло нечто другое. Вспомнил об Элли. Они сейчас там втроём, и она не может так просто сменить облик. Меня успокаивало то, что они убежали раньше нас. Успели спрятаться, я надеюсь.              На некоторых стенах начали появляться глубокие следы. Звери постарались над ними. Обитель монстров так и должна была выглядеть, но почему-то сейчас, увидев эти следы, я начал ощущать какое-то несоответствие. Коснулся камня. Влажный и холодный.              — Мы точно туда идём? — уточнил я, натыкаясь всё чаще на фонари и инструменты.              — А ты думаешь, глава будет сидеть в какой-нибудь пещере, где его никто не увидит? Тут проходят монстры.              — Мы всё ещё идём к главе?              Габи резко остановилась. Странно было так её называть, учитывая, что передо мной стоял тот самый парень из сонного города.              — А ты как думаешь? — Он-она наклонила голову. — Мы тут ради этого. Потом шанса не будет.              Обратного пути и правда не было. Как только она вышла из леса, мы были обречены. Что там останется у меня перед встречей с богом монстров? Вязкие воспоминания о тренировках с Лесли, купания при луне и дождь.              — Вы!              Мы обернулись, стоя на перекрёстке. Всего три пути: вперёд, назад, и вбок, где сейчас стоял знакомый Габи, тот самый, которого мы встретили на входе. Паренёк встал, держа в дрожащих руках кирку.              — Нет, — выдохнула Габи. — Пожалуйста.              — Н-не вижу смысла сл-лушать предательницу.              — Почему он дрожит? — спросил я вслух, и парень резко перенаправил кирку на меня. — Ты держишь её неправильно. Надо бежать замахнувшись.              Габи толкнула в бок.              — Дай нам просто уйти. Мы ищем выход, — соврала Габи.              — Я всё слышал! — надрываясь, возразил хлипкий паренёк. — Вам не нужен выход. Зачем вам глава?              Парень переводил кирку с меня на Габи. Я чувствовал, что пахнет палёным. Габи тоже. Она отходила, дёргая меня за край кофты.              — Вы не попадёте к нему. — Парень всё-таки занёс кирку, но бросил её, и мы увернулись. — Предательница! — крикнул он.              Снова гул. Уши уже уставали от этого. Парень бросился к нам, а мы побежали вперёд, подальше от него. Сознание ещё не покидало. Оно разбирало повороты, выступы, о которые можно было споткнуться, и звуки. Монстры были быстрее, но среди них различались и голоса. «Предательница», — кричали монстры в человеческих обличиях.              Я обернулся. Ничего серьёзного. Не так много монстров. Но сзади уже подлетали соколы, пустельга и один орёл. Наотмашь ударил киркой, попал в птицу, нанизав её. Брызнула кровь. Тело пустельги упало, и весь рой заревел.              — Зря ты это сделал, — выдавила Габи.              — Предательница, — крикнул кто-то ей.              Габи держала мою руку. Оружия больше не было. Кровь стекала по лицу, и я вытер её. След остался на кофте. Сокол подлетел ближе, попытавшись вцепиться, но Габи его резко отмела, как назойливый микроб или бабочку. Я надеялся, что к нам не присоединятся насекомые. Это было бы хуже всего.              — Можно сюда.              Мы свернули. Неровные типа ступеньки вели наверх, к люку. Габи встала, пустив меня вперёд, и я полез, пока она обращалась в птицу. Её тело, более мощное и большое, чем у сородичей, задевало меня крыльями. Но я не жаловался. Я перебирал ногами, открыл люк и залез, сверху смотря на Габи. Она откинула часть птиц, обратилась и стала лезть.              — Надо будет закрыть, — сказала Габи.              Я кивнул, слыша приближающийся гул. Габи вытянула руку, пытаясь ухватиться, а сзади её за ногу уже удерживала лапа барса.              — Предательница! — кричал кто-то.              Предательница! Предательница! Со всех сторон. Предательница! Предательница!              Я увидел лицо Габи и закрыл люк так быстро, как только мог. Снизу всё ещё звучали крики, раздался рык, злой выкрик, рвущаяся одежда, чавканье, снова рык. Чей-то пронзительный крик.              Предательница! Предательница! Предательница!              Взял пистолет.              Предательница! Предательница!              Навёл наверх.              Предательница! Предатель…              Взрыв. Я отпрыгнул, закрыл уши и сжался, лёжа на боку. Что-то затряслось и обрушилось, и крики пропали. Лишь маленькие камешки с эхом бились о землю. Я лежал, прижав руки к ушам. Я вдыхал запах пыли и вспоминал их крики. Они правы. Она была предательницей, а я спасся.              Мой план был прост с самого начала. Габи не должна была выйти живой из этих пещер. Она и Бог монстров.              Я привстал, отряхивая пыль. Несколько ранок саднили на ногах, боку и руках. Но это пустяки. Заживёт. Мне надо было идти. И я пробирался по узкому проходу, опираясь рукой на стену. Здесь было темно, но, на удивление, тепло. Я медленно шёл, и меня вёл неясный свет вдалеке.              Габи заслужила. Она нас предала. А я спас себя. А она заслужила. Так было с самого начала. Она не должна была выжить.              Из стен торчали кристаллы. Они мягко освещали путь голубым сиянием, и я шёл туда, где было ещё ярче. Я отнял руку от стены. Грязная.              Но Габи заслужила. Она предала всех, кроме себя. Значит, я спасся, а она умерла.              Я остановился. Она умерла? Всё было похоже на сон. Я обернулся. Путь назад преградил толстый слой тьмы. Она умерла? Почему мне тогда казалось, что её злой образ стоит передо мной? Она смотрит на меня гневно и просто стоит. Всего лишь образ, но что-то ухнуло вниз.              Незримый призрак смотрит на меня. У неё нет руки. По боку стекает кровь, собирается на грязной майке и каплями бьётся о землю. Щека разодрана, и лишь клочья кожи спадают вниз, обнажая зубы. Волосы ободраны, живая рука тянется ко мне. Я моргаю. Она пропадает.              — Ты жив!              Мне на спину бросился кто-то, я резко обернулся, скидывая его, а это Элли. Маленькая Элли стояла и смотрела на меня заплаканными глазами. Её одежда изорвана, но она цела и жива. Она взяла меня за руку и повела вперёд, свернув на повороте. Мы оказались в проходе пошире, посветлее, и Элли остановилась. Даниэль смотрел на меня, широко распахнув глаза. Я облизал губы. Он подошёл и заглянул. Мы все были грязными, изодранными, в крови и ранах, тех, что могут и не оставить шрама.              — Он жив! — повторила Элли.              — Где Лью? — спросил я хрипло.              Элли опустила голову. Даниэль стыдливо отвернулся. И я всё понял: и заплаканные глаза, и кровь. Они сами чудом выжили.              — Где Габи? — тихо в ответ спросил Даниэль.              Я знал, что мне нужно было сказать. Но хотелось просто молчать. Она умерла. Так они подумают. Им стоит так думать. Если я просто промолчу, они подумают то же самое. Только если…              — Она предательница, — повторил я слова, которые гулко отдавались в голове.              За спиной Даниэля возник её целый и светлый образ. Она смотрела на меня, и я отвернулся, стыдясь того, что произошло. Потому что не в этом суть.              — Она умерла, — сказал, как есть, посмотрев в лицо правде.              Но Даниэль уже нахмурился, и он видел сквозь лживую кожу, пропитанные иллюзиями мышцы, душу, находя в ней что-то неутешительное. Он молча повернулся ко мне спиной. Мне хотелось что-то сказать: «Прости» или «Пожалуйста», но окружавшие нас светящиеся кристаллы неожиданно замигали. По ним проходила волна света, пульсируя, привлекая внимание к узкому проходу, удачно скрывшемуся от наших взглядов.              Я сделал первый шаг к проходу. Даниэль с Элли пошли за мной. Мы миновали кристаллы, удачно не поранившись ни об один. А и так узкий проход становился всё у́же, пока не распахнулся целой огромной пещерой, усыпанной светлыми кристаллами. Перед нами стоял трон.