Сломанные

Горячие тела прижимаются друг к другу, губы хватают чужие в кратких поцелуях, прерывающиеся лишь стонами. Дазай движется то резко, то плавно, чувствуя, как пот стекает со лба, как невозможно восстановить свое дыхание, когда его член сжимают узкие мокрые стенки. Он пытается взглянуть в глаза, но в такой темноте это бесполезно. Одной рукой он обхватывает ногу, ладонью сжимая упругую ягодицу, второй хватается за узкую шею, запрокидывая её. Языком он проводит по соленой коже, терзает зубами, в конце мягко целует. Далее скользит краткими поцелуями к щеке, к губам. Его движения становятся резкими и быстрыми, приближая к кульминации. — О, да-а-а, — она стонет под ним, выгибаясь и запрокидывая голову на подушку, руками держится за его плечи, царапает их острыми ногтями. Дазай кончает. Когда он моргает, он уже лежит на спине. Нет ни сбитого дыхания, ни горячего тела под ним, ни сладкого чувства удовлетворения от занятия сексом. Через окна проникает дневной свет, заставляя пощуриться. Девушка, которая только секунду назад стонала в его губы и извивалась под ним, сейчас мирно лежит на его груди, пальцем выводя какие-то узоры — возможно, она обводила линии его шрамов. Он приобнимает её одной рукой за плечи, чуть прижимает к себе и склоняется к её волосам. Чёрные, густые, и почему-то без привычного запаха шампуня с кокосом. — Слушай, я тут подумала, — её голос звучит осторожно, даже заискивающе, — если ты всё ещё не определился с университетом, то давай поступим в один? Чаще будем проводить вместе время. Она приподнимает голову, чтобы поймать его взгляд. В глазах — надежда, ожидание. Такая искренняя и простая. Дазай слегка фыркает, будто эта надежда щекотнула его. — Я даже не знаю, доживу ли я до этого момента, чтобы строить такие масштабные планы. Её взгляд сменяется непониманием. Нахмурившись, она приподнимается на локте, пальцы всё ещё лежат на его груди. — Что ты имеешь в виду? Дазай недоумённо смотрит на неё, не ожидая подобного вопроса. — Ты ведь знаешь. Зачем спрашивать? — выдержав паузу, он дополняет чуть тише. — Я хочу умереть. Тишина повисает между ними, как плотная ткань, которую нельзя разорвать руками. Девушка прикрывает глаза, затем открывает их вновь, надеясь, что услышанное было всего лишь иллюзией. — Но это ведь просто твой образ, твой стиль юмора… Разве не так? Осаму сглатывает и прочищает горло. Взгляд уходит в сторону и лишь неуверенное покачивание головой в стороны стало ей ответом — «нет». Совсем нет. На её лице появляется выражение, будто из неё вынули воздух. Она отстраняется, садится, зарываясь рукой в свои волосы и сжимая их в кулак у макушки — жест, полный разочарования и бессилия. — Я не могу поверить в это. Ты просто пользовался мной. — Что? Нет, это не так. Дазай приподнимается с лежачего положения, ладонью аккуратно касается её плеча, ощущая дрожь её тела. — Я люблю тебя, — на выдохе произносит она ломающимся голосом и смотрит на него, Дазай замечает блеск слёз в уголках её глаз. — А ты меня? Он приоткрывает рот и опускает взгляд вниз. Когда вопрос повис в воздухе — простой, требовательный — его разум будто запнулся. Он не находит ни одного слова. Девушка хмыкает, резко убирает его руку со своего плеча и встает с кровати. С пола она поднимает свою одежду и принимается одеваться. — Подожди, я просто…Я не знаю, как мне объяснить это. — А что тут объяснять? — грубо спрашивает она, натягивая на себя джинсы. — Я влюбилась в человека, который, оказывается, действительно планирует убить себя и который при этом достаточно эгоистичен, вступая в отношения. Для секса, верно? На её лице читалась злость. Дазай лишь беспомощно качает головой в стороны — он не знает, как оправдать себя. Остановить поток её слов невозможно. — Или ты вообще хотел умереть вместе? Все твои фразочки «Давай скинемся с крыши в один чудесный день» были твоим искренним желанием? — её рука проскальзывает в рукав летней кофточки, она откидывает волосы рукой назад и тяжело выдыхает, прикрывая глаза. — Ты не имеешь права утягивать за собой других людей, Дазай, — её голос меняется: становится более спокойным и уставшим. — Ты не имеешь права играть в любовь, когда сам не способен на эти чувства. — Она открывает глаза и смотрит на него некоторое время молча. Дазай так ничего и не возразил. — Мне мерзко от того, что я доверилась тебе настолько. Это были последние слова, которые он услышал от неё. Выражение её лица в тот момент — полное разочарование в нём — было последним, что он увидел. Дазай просыпается. Голова гудит. Он с трудом поднимает руку и касается своего лба, слегка тёплый. Не каждый день тебе снится расставание с бывшей девушкой. Сон оставил после себя тяжёлый осадок — тот же, что он чувствовал тогда, в реальности: смесь пустоты, боли от утраты, безысходности. Он не хотел ей лгать о своих чувствах. Она значила для него что-то, но была ли это в самом деле любовь? Очень тяжело понять, что ты чувствуешь, когда в жизни никто тебе этого не объяснял. Он был с ней потому, что она была красивой, милой, доброй. Он считал её хорошим человеком и думал, что этого достаточно, чтобы стать её парнем. А любовь лишь необязательное приложение к отношениям, которое возникает только у некоторых счастливчиков. Дазай в их число не входил. В зеркале Осаму смотрит на отекшее лицо после сна, синяки под глазами, опущенные веки, что делало его вид ещё измученнее. Появись он в таком облике в своем классе — никто бы не признал. Двумя указательными пальцами он берется за губы и тянет их в стороны, образовывая улыбку на своем лице — странную, ненастоящую, но привычную. Маску, за которой он прячется. Весёлый Дазай. Его единственная надёжная роль.

***

— Мм, какой вкусный аромат! Осаму с довольной улыбкой смотрел на свое сегодняшнее бенто: тонкие ломтики вагю, кусочек сёмги на гриле, сладкий омлет тамагояки, пару идеально хрустящих креветок в темпуре и маленький шарик риса с тунцом, украшенный свежим нори. Ацуши продолжал радовать его каждый день чудесными обедами. Накаджима усмехается, закрывая бенто и убирая себе в рюкзак. Сам он считал, что показывать еду, которую нельзя съесть прямо сейчас, — настоящая пытка. Но Дазай настоял. Вдруг открывается дверь, и на пороге кабинета показывается женщина с каре. — Дазай, ты уже здесь. Проходи. Её взгляд задерживается на Ацуши, который кивает Осаму и разворачивается прочь. Женщина, пропустив Дазая внутрь, закрывает за собой дверь. — Я вижу, у тебя появился новый друг? — спрашивает она обыденным голосом, словно случайно. Дазай тем делом устраивается в удобном кресле, сбросив сумку на пол. Он посмотрел на табличку на столе: Доктор Акико Йосано. Забавно, что он забывает её имя, выходя из этого кабинета, будто каждый раз выкидывает ненужную ему визитку из своей головы. — С чего вы взяли, что он новый? — интересуется он, пытаясь выглядеть невозмутимо. Акико располагается на своем месте за столом и пожимает плечами. — Он не так давно перевёлся в эту школу, и я предположила, что вы не были знакомы до этого момента. Много общих интересов? Она открывает большую книгу с записями и ставит сегодняшнюю дату и время, рядом пишет «Дазай Осаму». — Если вы хотите поговорить об Ацуше-куне, то, может, вам стоит пригласить его в этот кабинет? — Но ведь Ацуши-кун — часть твоей жизни. Говоря о нем, мы как раз говорим и о тебе. Дазай лишь закатывает глаза. — Он не настолько большая часть в моей жизни. Доктор Йосано не отводит взгляда, внимательно за ним наблюдая. Дазай держит зрительный контакт с любым предметом из её кабинета — настенные часы, аквариум с мелкими рыбёшками, какая-то непонятная пирамида в качестве украшения — но только не с ней самой. — А ты для него? Осаму беззаботно пожимает плечами, так ни разу и не взглянув на неё. Он точно не был готов к обсуждению его взаимоотношений с другими людьми. — Тебе не кажется, что вы вдвоем не очень хорошо сочетаетесь? Дазай свел брови вместе. Уголки его губ дернулись вниз в обратной улыбке. Он, наконец, осмеливается поднять на неё взгляд — Акико смотрела серьёзно, выжидая. — Вы хотите сказать, что я не имею право с ним общаться, потому что он из богатой семьи, а я из нищей? Я не достоин его высочества? Она снимает очки и трёт переносицу. — Нет, я не это хочу сказать. Я не знаю о финансовом состоянии ваших семей и мне нет до этого дела. Дазай старается прокрутить в голове возможные причины для того, чтобы психолог говорил ему подобные слова. — Я буду с тобой честна. Преподаватели обеспокоены поведением Ацуши в последнее время. Они считают, что именно ты на него плохо влияешь. Она выдерживает паузу, давая возможность Осаму что-то сказать. Тот лишь елозит руками в карманах и нервно кусает щеку. Сказал бы что-нибудь, да даже возразить нечего. — Я считаю, что иметь друга — это потрясающе. Дружба может пойти тебе на пользу. Я не имею права тебе запрещать с ним общаться, да и нет у меня такого желания. Я лишь прошу тебя задуматься о твоих действиях. Попытайся не сделать так, чтобы Ацуши действительно оказался в этом кресле в моем кабинете.

***

Солнце светит непривычно притупленным, густым оранжевым светом, словно его диск был накрыт тонкой вуалью. Дазай идёт, задрав голову. Иногда он приоткрывает глаза, щурится на свет, но в основном будто бы позволял своим шагам самим вести его вперед, доверяясь чутью, а не зрению. Ацуши идет рядом и исподтишка наблюдает за ним. Его настораживало это молчание. Дазай был тише обычного — не ироничный, не задумчивый, не насмешливо-отстраненный, а именно тихий, будто внутри него что-то скрутилось и сидело там, не желая показываться наружу. — У тебя всё нормально? — не выдержав, спрашивает он. — М? — Дазай приоткрывает правый глаз, чтобы взглянуть на Ацуши. — Сегодня ты редко говоришь. — Ах, — он дергает рукой, словно стряхивая лишнюю мысль. — Нужно ведь иногда восстанавливать свои ресурсы. Ацуши прищуривается и отворачивается, но чувство тревоги никуда не делось. Молчание давило ему в грудь, разрасталось между ними пустотой. Дазай какое-то время шагал так же безмятежно, будто и не заметил его реакции. Но потом, пропуская через себя надоедливую мысль, всё-таки решает озвучить её: — До встречи со мной как именно ты планировал умереть? Слова ударяют резко, неожиданно. Ацуши делает пару шагов вперед, замедлившись, будто по инерции, а потом останавливается. Его взгляд упирается в асфальт, в собственные ботинки, как будто подошвы могли дать ответ вместо него. Дазай останавливается следом, развернувшись к нему всем корпусом. — Я не планировал, — неуверенно произносит он, не поднимая взгляд на Осаму. Не решался. Мимо них проходят другие учащиеся: они громко разговаривают, смеются, в шутку толкаются. И несмотря на то, как шумно звучала сама улица, на Ацуши плотным туманом давила слишком явная тишина между ним и Дазаем. Накаджима все-таки аккуратно поднимает взгляд на своего одноклассника. Тот смотрит на него с нечитаемым взглядом, о чем-то размышляющий и не имеющий желания делиться своими мыслями. — Слушай, Дазай-сан, я не хочу, чтобы этот факт вернул нас на прежнее место. Давай не будем проходить вновь через то, что я такой весь из себя живой: дышу и наслаждаюсь жизнью, и что нам лучше не сталкиваться? Ладно? Дазай не отвечает. Он просто кивает — коротко, почти незаметно. И они идут дальше. Молчание сопровождало их вновь, но теперь уже другое — тяжёлое, напряжённое, тянущее нервы. От мыслей их отвлек шум впереди: суетливый, взволнованный. На мосту столпился небольшой народ. Люди переговариваются громко, резкими обрывками фраз. Кто-то вытягивает шею, кто-то закрывает рот ладонью. Ацуши с настороженным любопытством осматривает толпу, ища причину столпотворения. И находит. За перилами моста стояла девушка: пальцы её судорожно вцепились в холодный металл, плечи дрожали, волосы липли к мокрым от слёз щекам. Она намеревалась спрыгнуть. Позади неё стояло двое человек — наверняка для неё незнакомцы — которые пытались её вразумить, заставить одуматься от совершения самой ужасной ошибки в своей жизни, что станет последней.   Не вышло. Девушка делает шаг вперёд, в воздух. Сердце Ацуши сжимается так резко, что боль отражается в висках. Плюх. Вода смыкается над телом. Ацуши рванулся вперёд, к берегу, чтобы кинуться в воду и спасти её. Его не самые лучшие навыки плавания его совсем не волновали в тот момент. Но его геройство было остановлено железной хваткой. Накаджима оборачивается. — Куда ты идешь? — спрашивает Дазай, не отпуская его локоть. Ацуши с непониманием смотрит на него. Ведь всё было ясно, как день. — Спасти её! — Ты считаешь, она этого хочет? Ровный сухой голос резал, как лезвие. Мимо них бежали люди, спускаясь к берегу, пока Дазай смотрел на него очень сосредоточенно. Ожидал, что Ацуши откажется от этой идеи, что позволит этой девушке умереть или просто быть спасённой не им. Осаму разочарованно отпускает его руку. — Будь ты на её месте, ты бы сильно хотел быть спасённым? Глаза Накаджимы бегают кругом в поиске ответа. Ацуши задохнулся. На секунду — всего секунду — он не смог ответить. Это был слишком точный вопрос, слишком обнажающий. Память болезненно дернулась где-то глубоко под ребрами. Но он не стал слушать дальше. Он бежит вниз, вслед за остальными. Приблизившись к берегу, он видит, как один парень уже ныряет в воду. Накаджима на ходу сбрасывает сумку с плеча, быстро расстегивает пиджак и бросает рядом. Ещё пара секунд и он ныряет в воду. Она замыкается вокруг него, тугая, тяжёлая. Ацуши раскрывает глаза, игнорируя жжение. В мутной глубине мелькает движение — тёмная тень, два тела, соединённые отчаянной хваткой. Прыгнувший ранее парень уже подхватил тонущую девушку за талию и направлялся наверх. Ацуши подплывает к ним и подхватывает девушку с другой стороны. Вместе они всплывают наружу. Накаджима выплевывает воду изо рта, жадно набирает воздух в легкие, и принимается грести одной рукой. Он был рад тому, что у него была помощь, он не был уверен, что справился бы сам. Девушку помогли принять с берега. На суше образовался полукруг из беспокоящихся небезразличных людей. Ацуши падает на колени, опираясь ладонями в песок, и пытается восстановить собственное дыхание, пока другие люди приводят в чувства спрыгнувшую девочку. С усилием он поднимается, убирая рукой кривую челку от лица. Он чувствует невероятное облегчение, когда девушка спазматически втягивает воздух и начинает кашлять, выплёвывая воду. Кто-то захлопал в ладоши. Ацуши улыбнулся. Девушка с карими глазами смотрела по сторонам испуганно, не осознавая, что происходит. — Ты в порядке, — шепчет Ацуши. Он поднимает голову, окидывая взглядом, мост, дорогу: Дазая уже не было видно.

***

Захлопнув за собой дверь, Дазай тут же прислоняется к ней спиной. Он прикрывает глаза, запрокидывает голову, позволяя тишине квартиры на мгновение поглотить его. Глубокий выдох срывается с его губ — дрожащий, вымотанный. — Ну и день, — шепчет он в пустоту. Минуту он стоял так, неподвижно, позволяя недавним мыслям отступить. Он отталкивается от двери, выпрямляется, опускает взгляд. На полу на коврике стояли ботинки — отец уже вернулся. И как подтверждение тому только сейчас он замечает свет лампочки, пробивающийся из кухни. Осаму прикусывает губу, разувается, и нерешительным шагом направляется на кухню. Мужчина средних лет сидел с книгой в руке за небольшим круглым столом. На столе стояла кружка ароматного чая, от которого исходила тонкая нить пара — всё ещё горячий. В обычных семьях в такой момент любящий сын должен пожелать приятного чаепития или просто сказать «Я дома», но в этой семье так не принято — они не обмениваются и приветствиями. Дазай Кадзуро — даже одно имя отца вызывало отвращение. Дазай огибает стол и заходит за спину отца. Из сумки он достает пару пачек рамена, купленных по пути домой, и закидывает их в свой ящик. Руки слегка дрожат, когда он опирается о край тумбы, глубоко втягивая воздух. Ему нужно было прийти в себя. Собраться. Остыть. Но в этот момент что-то блеснуло в углу его зрения. Что-то острое. Над кухонной тумбой висят несколько одинаковых ножей, которые отличаются друг от друга лишь размером. Рука Дазая тянется к предпоследнему по величине. Он крутит его в руке, внимательно осматривая, как экспонат. Острие ножа касается второй руки, бинты смещаются, открывая полоску голой кожи. Осаму надавливает сильнее и хмурится от боли. Через плечо он смотрит на фигуру отца. Тот сидел так же. Страница перевернулась. Ложка чая звякнула о край чашки. Дазай сглатывает вязкую слюну во рту, ладонью он сильнее сжимает рукоятку ножа, боясь, что она испарится, если он этого не сделает. Он выпрямляется, чувствуя, как внутри что-то смещается — словно ось, на которой держалась его усталость. Он делает два медленных шага вперед — именно столько достаточно, чтобы преодолеть расстояние между ними. Дазай смотрит на его макушку с уже появившейся залысиной, на его сгорбленную спину. Ему хочется удалить эту фигуру навсегда из этой кухни, из своей жизни, из своей памяти. Он стискивает зубы от злости, занося руку за голову, набирая размаху. С громким криком он резко опускает руку вниз, нож втыкается в шею мужчины, лезвие грубо рвёт кожу — кровь тут же брызгает в стороны, окрашивая помещение в бордовый. Глухой, сдавленный звук, словно у человека выбили воздух. Даже не следует крика. Стул скрипит и тяжелое тело ударяется о пол. Кадзуро пытается руками ухватиться за горло, перекрыть появившуюся дыру там. Осаму падает на колени перед ним, вырывает нож из сочащейся раны и заносит руку снова вверх для нового удара. В грудь, в лицо, в живот — хаотичные удары бегают по телу мужчины, образовывая всё новые и новые раны в теле. Кровь льётся повсюду, заполняет собой всю комнату, запах становится металлическим, вызывая приступ тошноты. Желудок неприятно сводит, отзывается кислой слюной на языке, и что-то нещадно поднимается к горлу. Дазая рвет в раковину. Он сплевывает и открывает кран, смывая остатки сегодняшнего обеда. Осаму подносит руку к струе воды и умывается, набирает воду в рот и полощет его. От мерзкого запаха он морщится. Закрыв кран, он всё ещё слышит редкое капанье капель. В раковине красные пятнышки размываются, становятся розовыми, сливаясь вместе с остатками воды. С запястья стекает тонкая красная полоска крови. Дазай наматывает бинт обратно, и тот моментально окрашивается в красный. Углом глаза он замечает нож, одиноко лежавший всё это время на тумбе рядом — должно быть, он бросил его, когда рванулся к раковине. Осаму чуть выпрямляется и оборачивается через плечо — его отец сидит всё в той же позе: пьёт чай, читает книгу. Без единой раны в своём теле.