Особые дни

Держа поднос, Мэри поднялась в спальню к доктору и неловко открыла дверь локтем, потому что руки были заняты. Она проскользнула в темное помещение, боком закрыв за собой дверь, и сразу же на нее навалился густой теплый запах — окна были плотно закрыты и зашторены, так что деваться ему было некуда. В эти особые дни дом затихал, а доктор Крайзлер не покидал своей комнаты, и все домочадцы вели себя как можно тише, чтобы не потревожить его. Особое деликатное состояние, о котором не принято упоминать в обществе — тем более, если речь идет о мужчине, — длилось, как правило, около четырех-пяти дней, и лишь Мэри можно было навещать доктора, принося ему еду и чистую одежду. Он не вставал с постели. Плохо ел — по его распоряжению Мэри приносила ему еду только раз в день, зато чаще подавала воду. Сам доктор лежал на постели, отвернувшись к стене и закутавшись в тонкое одеяло. Он ничем не обозначил то, что заметил чужое присутствие в комнате. Мэри после принесла ему чистую одежду (поднос остался нетронутым). Доктор переоделся прямо при ней, не попросив ее выйти, как всегда, и Мэри отвернулась, а щеки потеплели — она успела увидеть только линию напряженных плеч. Двигался доктор тяжело, дышал шумно, как будто ему было совсем плохо. Мэри оставила его, забрав одежду, пропитавшуюся запахом. Он дразняще щекотал ноздри, и она торопливо прошла по дому, чтобы не оставить нигде этот запах, чувствуя себя так, словно ей доверена страшнейшая из тайн. Она положила эту одежду отдельно от всего остального белья, как делала всегда. Но только перед этим, не сдержавшись и воровато оглядевшись, она закрыла глаза и прижала внутреннюю сторону смятого воротника сорочки к носу и глубоко, полной грудью, вдохнула, и голова закружилась, и сжало внутри от так редко обжигавшего ее непонятного желания. Она постояла так, вдыхая сладкий запах колючего строгого доктора, и стало стыдно — он доверял ей просто безмерно, раз подпускал ее — и только ее! — к себе, будучи в таком особом состоянии. Мэри ни о чем и думать не смела, но уже то, что она позволяла себе вот так зарыться носом в ткань, пропитанную его запахом, казалось ей просто невероятной наглостью. Она всегда была очень чувствительна к людским запахам, но не знала, почему. И в голову не приходило никогда, что она может быть одним из подобных доктору деликатных медицинских случаев, о которых не принято говорить. Даже доктор Крайзлер, обычно смелый и не стесняющийся самых возмутительных тем и выражений, о своем случае молчал и предпочитал проводить время в уединении, как только тело напоминало ему о нем. Когда Мэри заглянула к нему поздним вечером, перед сном, то вновь увидела еду (и даже воду) нетронутой, а доктор Крайзлер так и лежал, отвернувшись к стене и крепко завернувшись в тонкое покрывало. Казалось, он дрожал, точно в лихорадке, и Мэри, закрыв дверь, осторожно подошла ближе. Она не могла спросить, так что осторожно коснулась ладонью его плеча — жар обжег ее даже сквозь одежду и одеяло! — и доктор вдруг… Застонал. Это был тихий высокий звук на выдохе, такой, что легко можно было решить, что он лишь почудился. Мэри замерла, хотя первый ее порыв был одернуть руку, точно от кипятка. Доктор, опомнившись, оборвался и замер тоже, даже дышать перестал. Его и без того напряженная фигура словно закаменела еще сильнее. Мэри чувствовала сведенные мускулы под ладонью. И надо было отстраниться и оставить его одного. И Мэри бы так и сделала — но доктор на грани слышимости выдохнул задушенное и задавленное: «Мэри». Ее пробрало дрожью. И поднялось изнутри что-то жгучее и сильное, почти испугав ее — этот порыв неожиданно напомнил ей о том, как она чувствовала себя, устраивая пожар, и от нетерпения и неясного желания закололо кончики пальцев, а жар доктора как будто стал еще ощутимее. Ей показалось, он сказал что-то еще, и Мэри наклонилась ближе, но так и не расслышала — вместо этого вдохнула полной грудью густой удушающий запах, и во влажную шею захотелось уткнуться носом и дышать-дышать-дышать, так глубоко, как раньше не хотелось никогда. И, растеряв все мысли, Мэри почти коснулась кончиком носа его волос. Доктор лежал тихо. Дышал через раз, пока Мэри не присела на край кровати и не наклонилась ниже, наконец, позволяя себе то, что не пускала в свои мысли никогда. И тогда доктор тоже сделал глубокий рваный вдох, и выдох у него получился громким и сиплым. Мэри видно было, как он стиснул в пальцах покрывало. Часто Мэри страдала от того, что не способна выражать то, что думает, как все люди вокруг, она была словно заперта в клетке собственной головы — и вот наступил момент, когда слова потеряли всякое значение даже в ее мыслях. Повинуясь какому-то внутреннему зову, Мэри прилегла на постель, прижимаясь к спине доктора всем телом, чувствуя его лихорадочный взмокший жар сквозь слои одежд. Она ткнулась носом и губами в его шею, теряя голову от запаха, который, казалось, сгустился еще сильнее, а затем и от того, что ее доктор в ответ на это запрокинул голову так, чтобы дать ей больше места. Мэри прижалась теснее, ловя губами частый-частый пульс, снова ощущая себя так, словно ей доверена некая огромная, но хрупкая тайна, которая не выйдет за пределы этой комнаты, этой кровати. Она чувствовала биение сердце доктора и его дыхание всем телом. Лежала, обняв его и прижавшись лицом к шее, и впитывала его лихорадочный жар и зовущий почему-то запах, и строгий доктор в ее руках был так мягок и послушен, она и не думала, что он таким бывает. Это рождало мысли, неоформленные ни в слова, ни в образы, они выглядели скорее как оголенные желания и порывы без всякой приличной обертки. И Мэри была не в том состоянии, чтобы им не следовать. Ее рука скользнула под покрывало, которым доктор по-прежнему был накрыт, и коснулась его бока через смятую ткань сорочки — доктор выдохнул с самым настоящим стоном, высоким и звенящим, полным просьбы, точно так же неоформленной в слова, как мысли Мэри. Он выдохнул жарко, прогибаясь под ее рукой и как будто пытаясь не то прижаться ближе к ней, не то к ее руке. Мэри стало жарко. Она прихватила шею доктора зубами, и звук, который вырвался из его горла, отозвался внутренней дрожью, раскалившей ее только сильнее. Ощущая, что и собственное сердце колотится шумно и часто, Мэри опустила руку ниже, туда, где испачканная терпко пахнущей влагой ткань сорочки была перекручена между ног. Она попробовала потянуть за нее, но поднять ее не удалось, тогда Мэри осторожно погладила доктора сквозь тонкую ткань, и он застонал отчаяннее и громче. Повернул голову и, судя по тому, как звук стал немного приглушеннее, укусил подушку. Но это, как оказалось уже через четверть минуты, наполненной смелеющими прикосновениями, не спасало его от рвущихся из груди звуков. Мэри жадно вслушивалась в каждый, тяжело дыша и некрепко сжимая зубы на беззащитно и доверчиво подставленной шее. Мэри станет очень стыдно — потом; и с большим облегчением она обнаружит, что доктор никак не покажет, что между ними что-то произошло (она надеялась, что из-за лихорадки он ничего не запомнит (и еще, только уже глубоко внутри себя, надеялась, что он помнит все)) — тоже потом. Сейчас она ласкала его рукой, еще неуверенная и не знающая, как делать это правильнее и лучше — но доктор не переставал послушно подставляться и каждым звуком, каждым маленьким слабым движением просить еще. Мэри жалела, что так и не видно было его лица. Он прятал его, ткнувшись в подушку. Доктор вдруг задрожал всем телом и негромко вскрикнул. Запах стал еще тяжелее, воздух стал вязким, таким, что едва можно было вдохнуть, а ткань промокла совсем. Доктор длинно выдохнул, обмякая всем телом. Мэри не осталась. Когда ей показалось, что он заснул, она ушла, и прохладный воздух коридора нисколько не остудил ее пылающее лицо и тело. Позднее она обнаружила, что от ее платья — особенно там, где они соприкасались теснее всего — так терпко пахнет им.