herr zigvolt, won’t you marry me

Платье окончательно сползает вниз, открывая ажурный лиф. Серебряная шнуровка, что до того столь плавно ложилась узелок за узелком, вновь превращается в спутанный клубок. Обратно вернуть прежнюю красоту четких линий тесьмы самой не выходит. И Рене, тяжело вздыхая, падает на кровать. Ее дыхание походит на порыв осеннего ветра, что прибивает к сырой земле золотую листву: холодный и глубокий возглас без слов, жест без жеста. Но как много всего, в этой пустоте дыхания. В ней весь сегодняшний день. От сумбурного пробуждения до чужих слов. Кровать Лилии не отличается мягкостью. Обманчивы пестрые покрывала и пледы. Жесткий матрас и не менее жесткие подушки из плотного льна — вот и все богатство обиталища некогда генерала. Лишь беспорядок из тысячи ненужных вещей и эта дурацкая скрипучая кровать, что кажется, старше самого хозяина. Ластясь щекой к одной из расшитых плюшевых думок, Рене мечтает о том, чтобы в этой комнате наконец настала тишина. Но в ушах нескончаемый звон. Звон голоса. Почему-то в романах о любви и новеллах о благородных рыцарях, помешательство и голоса в голове всегда выглядело чем-то столь эстетичным. Печальная боль и томная мука собственных навязчивых фантазий. В жизни же все оказалось намного прозаичнее и, честно сказать, хуже. повторяющиеся чужие слова бесили. — Как я устала. Рене не любитель вести беседы сама с собой — ее в принципе всегда тяготило любое общение, в том числе общение с собственной персоной. Но сегодня слова сами рвались из глубин. Да, когда-то она мечтала попасть в старую книгу о лордах и фрейлинах. Но как оказалась — зря. Рене Кензи так зря грезила избегнуть своей прошлой жизни, ведь новая оказалась еще… ужаснее. И сложнее. Потому, что в новой жизни по новой проходилось преодолевать путь школьных дней — самое отвратное время. Все было подобно лимбу. А всего-то стоило один раз уснуть в автобусе до своей конечной станции, чтобы проснуться уже в гробу — поэтика французских романтиков и безумие одной конкретной девушки. На кровати Лилии навалено много его одежд, и Рене недовольно выкидывает их куда-то на пол, сворачиваясь в маленький кокон на тугом матрасе. Представить себя личинкой паука, которой укутан белыми нитями заботливой матушки, казалось хотя и невзрослым, но весьма оправданным решением. Даже будь она трижды старше всех в этом колледже, даже будь она женщиной, у которой была работа и семья — что еще оставалась ей делать? Черные лошади без ее на то желания и ведома оставили ее у порога этой школы. Скакуны с диким ревом унеслись прочь, а один хитрый ворон — «такой добрый и щедрый» — решил оставить ее под своим смольным крылом. И если в первые пару дней, а может и недель, Рене еще позволяла себе страх перед чем-то столь абсурдным, как хождение между мирами, то теперь… Теперь в ней накопилась только усталость. Никто не говорил ей о том, что люди везде одинаковые. И события везде одинаковые. Что из череды проблем молодого сотрудника одной школы она перенесется в череду проблем студента другой школы. Куда более роскошной и богатой, но все же школы. Полной таких же несуразных наглых мальчишек, как и дома. Правда здесь каждый из улыбающихся похабно юношей был куда более раздражающим. Как успела нетвердо усвоить Рене, подобное заведение (еще бы) было забавой богатеньких деток, а потому каждый из обеспеченных чад не знал границ. После всех этих неоднозначных взоров в ее сторону и вязких слухов, Рене оставалось лишь тихо молиться о том, чтобы ее никто и никогда более не беспокоил. Молиться фортуне и благодарить ее же, за то, что позволила ей найти друга. Друга, должно быть. У неудачницы Рене, которой в жизни не оставалась ничего, кроме как преподавать несносным детишкам английскую литературу, никогда не было друзей. Маленький уютный мир состоял из мамы, сестры, кота Феличе и их домика на окраине города. Что еще нужно было тихой мечтательной девушке, которая боялась и сторонилась всего и вся? Прячущей свое неумение говорить и заводить отношения за коркой стылого льда. Именно потому их отношения с Лилией было трудно хоть как-то обозначить: банально не хватало опыта и слов… Тем более, насколько он был ее старше — могла ли быть дружба с такой разницей в жизнях? Еще впервые встретив Лилию в Зале Зеркал на (как оказалось) церемонии поступления, Рене отлично поняла, что перед ней совсем-совсем не ребенок, не дитя, не простой ученик. Мужчина. И такой старый. Сколько непонятной, но теплой меланхолии было в его глазах. Он хорошо прятал ее за озорством. Почему-то в его взгляде Рене легко прочитала изнеможенность прожитых бесцельно лет. Многих лет. Может, потому что и сама узнавала этот бесцветный оттенок беспричинной грусти, смотря в зеркало. Кто знает. Выходило, что в новом мире, где сплошь и повсюду были принцы и высокородные маркизы, а Рене оказалось не той утонченной леди, обворожительной попаданкой, на которой сошелся бы изящным клином весь свет. Рене осталась собой, обычной сухой Рене, у которой были поджаты всегда в недовольстве губы и сложены руки на груди. Такие девочки никому не нравятся. Так, что заинтересованность Лилии в ней можно было считать удачей. Хорошо, что он, кажется, тоже искал себе друга, как и она всю жизнь «до». Порой даже удавалось игнорировать свою низкую самооценку, приходя-таки к пониманию, почему же Лилия выбрал именно ее для дружбы — Рене и правда была старше, кажется, всех в этом колледже. И не только по годам, но скорее по уму. Ему просто немного надоели дети, они утомляли. Удача и немного ее личных качеств — и вот посему она сейчас позволяла себе валяться на чужой кровати. Еще и недовольствуя из-за ее жёсткости. — Умаялась, моя дорогая? — в сумерках и полумраке зеленых свечей, голос Лилии кажется еще более страшным. Нет, не страшным от безобразия — его голос всегда был бархатным, словно бы прикосновения розы к щеке. Но скорее страшим в своем чарующем совершенстве. Может оттого, что Рене единственная тут не владела магией, то и обаяние фейри на нее так действовало — пугало? Недовольно выдохнув, Рене быстро поднимается на локтях, пытаясь сделать вид, что не настолько уж она и бессовестна, что заняла чужое спальное место. Но поймали ее как вора — за руку. Все мысли резко обрываются, как тонкая золотая нить. — Ах, да-да, — торопливо отвечает Рене, простирая взгляд к потолку. Лилия стоит на нем, словно бы летучая мышь. Несколько раз в начале их знакомство ее это ужасно пугало, но сейчас… Просто обычное поведение Лилии. Вновь заваливаясь на бок, Рене позволяет себе надуть губы в обиде. С Лилией они не прошли через тысячу бед, но он почему-то успел стать таким родным и привычным. Может, его поистине отцовская забота так влияла? Усыпляла бдительность. И Рене даже не хотелось думать, отчего ей вот такие почести. Хватало других тяжких мыслей. Об оставленной дома семье. Работе. Об этом новом, вывернутым вверх дном, мире. О Себеке. — Что же с твоим платьем, разве Себек не подсобил тебе? — Лилия спархивает на кровать, усаживаясь рядом. Его вес почти не ощущаешь. Рене закусывают губу, думая, что жаловаться на Себека кому-то, кто мнит себя ни то его старшим братом, ни то опекуном — как-то глупо. Но приличных и приятных мыслей мало. Этот мальчишка — все же несносный. Активный, шумный, чрезмерно порядочный и столь же глупый. Весь день трепал Рене нервы. Зачем? «Потому, что дурной» — лучше слов Сильвера не придумать причины. — Он, — стараясь выдавить хотя бы немного искреннюю вежливость, начинает Рене. — Ушел, отчего-то. Может, дела. Но в тоне ее голоса вдруг начинает сочиться яд. Столь же морозный, как и ее бледная кожа. Такой уж она ничтожный человек, что не способна сдержать негодования. Но не такого, как у этого Себека, перезрелого и злого, похожего на огонь. А белого, потрескавшегося льдом и инеем негодования. — Ох, не сказал причин? — Лилия прекрасно все понимает, но продолжает играть. Он ребячится, как сам рассказал Рене, лишь из-за скуки и тяжелой жизни. У него тоже много забот и много претензий к себе, которые он вот так преодолевает. «Ни одна ты не любишь себя» — его словно помогли им когда-то сблизиться. — Я… не знаю, не сказал, — Рене не врет. Ведь сбежавший отсюда минутой раньше Зигвольт (вроде такая фамилия), лишь наговорил кучу глупостей, поскорее скрываясь за дверью. Наговорил и наделал. Если бы не его формальный тон и умение красиво плести речи, Рене бы решила, что ему не шестнадцать, а всего лишь пять. Весь день он вел себя, как дитя, которое забывается в капризах. И если поначалу, когда только издалека она заметила его в коридоре Диасомнии, когда Лилия указал ей на своего «сына», она подумала о том, что Себек и правда очень красив, то теперь все впечатления стёрлись. То он неистово капризничал из-за кофе, которое почему-то нельзя пить с сахаром. То капризничал из-за похода в Харстлабьюл, то из-за несчастного теста. Неужели у него не находилось иных дел? Наговорил какой-то сумбурной чуши и убежал. И правда, как малыш. — О, ну хорошо-хорошо, — Лилия кивает, поглаживая Рене по плечу. Никакой пошлости — только поддержка. Рене на минутку расслабляется. Вспоминает еще раз весь сегодняшний день и выдыхает обрывисто. — Прости, прости его, дорогая, — Лилия отсмеивается куда-то в кулак. Издевается он очень тонко и очень сладко. Остается лишь молча соглашаться. Прощать можно кого-то, кто вдумчиво совершает зло. А Себек? Он же просто бегал вокруг и кричал. Видимо, в детстве ему уделяли слишком много внимания, и теперь он обижался, что Рене стала новым скандалом общежития и заполучила внимание вместо него. — Я не обижаюсь на него, — она пожимает плечами, а платье слезает еще больше. Нет, право слово, в ней не было ни капли обиды. На Себека. К нему она успела испытать лишь одной чувство — желание отшлепать этого мальчишку, дабы перестал вести себя столь уж суетливо. — Правда? — Лилия хитро смеется. А Рене думает, что вроде как «правда». Для того пропащего интроверта как она, что прятала за неприступностью свой страх, общество Себека Зигвольта попросту было слишком. Слишком во всех отношениях. Слишком назойливым, слишком изнурительным, слишком громким, слишком инфантильным. И даже местами слишком ответсвенным. То, с какой аккуратностью он делал каждый шаг, то, как внимательно наблюдал за всем — у него что, был комплекс отличника? Порой казалось, что очень может быть. Даже галантность Себека приводила в недоумение. Раскричавшись на приготовленный Рене кофе, он его все-таки выпил до дна. Оказавшись недовольным ее готовкой теста, все же позволил руководить собой и командовать. Испытыв явную неприязнь, прикрыл ее беду пиджаком и отвел в душ. Насмехаясь над неумением вязать корсет, все же начал завязывать его. Не было обиды, просто Себек был для нее слишком. — Ну хорошо, что правда, — Лилия хлопает в ладоши, вновь подлетая куда-то к высокой арке у потолка. — Ты так раскраснелась, я уж подумал, что от злости, — ехидно замечает фейри, начиная чертиком скакать по стенам. Рене остается только промолчать. Духота никогда не шла на пользу ее коже. Тем более при мыслях о ком-то столь несносном. Себек и правда успел вывести ее из депрессивного равновесия, заставив в последнее часы думать лишь о себе. Трудно было не вспоминать его оплошности, как раз в то время, когда Рене на минуту почувствовала себя в этом мире на толику лучше. Вот она, несчастное создание, рядом с заботливым Лилией, рядом с тихим Сильвером, что был всегда так мил и спокоен. В наконец-то своей удобной и пустой комнате. Вот она идет в клуб кулинарии готовить пирог, вот он заботливый Трей. И тут… Себек. — Скорее раскраснелась от жары, — на выдохе тянет Рене, крепче завязывая свое тело в узел лакрицы. Длинный подол платья походит на гнездо. Да, ей бы сейчас свить гнездо и не думать ни о чем лишнем. Не думать о том, что все это не сон, что надо как-то выживать, что где-то далеко ее настоящий мир, и что Себек успел наговорить чего-то настолько глупого перед уходом. Хотелось бы думать, что он и правда издевался, называя ее красивой и чарующей. Но кажется, он был слишком глуп для лжи. Даже немного приятно… А потому все чувства в Рене превратились в переплетенный плющ. Они ранили и одновременно расцветали лиловым бутонами. В колледже ей явно не нравилось. А с другой стороны, впервые в жизни в момент ее плохого настроения ее кто-то поддерживал — Лилия; впервые кто-то разговаривал с ней по утрам и улыбался — Сильвер; и впервые кто-то счел ее красивой — Себек. Столько дурного и столько приятного. И правда, все вокруг — неправильная страна чудес. — Спать хочешь, красавица? — Лилия говорит уже тише. Вечер медленно вступал в свои права, окрашивая персиковой краской небо. Но до ночи, приносящей сновидения, было далеко. — Может быть. Или нет. Не знаю, — Рене прижимает к себе руки. Чувства пока не накрывают волной, как ночами, полными слез и тоски по дому. Но что-то странное повернул в ней Себек уходя. Должно быть, напомнил, что жестоко называть совершенно обычных девушек красивыми. — Ох, милая-милая, давай помогу тебе с корсетом. Это и правда сложная наука. Рене встает послушно, потому что валяется в чужой комнате, на чужой кровати. Нужно соблюдать хотя бы пожелания хозяина. Но вся она еще тяготится необходимостью выползти из ненароком свитого гнезда. Хочется остаться в его тиши. Хочется про себя изругать весь этот мир. Но Лилия на такое баловство, даже внутри ее собственной головы, в мыслях, не дает времени. Взмахивая рукой, он вдруг заставляет соленые бледные искры бежать по спине Рене, и ленточки сами начинают плестись. Стоит сказать, что это радует. Рене мало было надо, чтобы впечатлиться. Магия, хотя она и была тут на каждом углу, приводила ее порой в восторг. Что взять, та самая девичья впечатлительность под маской серьёзности — это про нее. Рене молча убирает волосы, когда искры подбегают к шее. И как-то дергается странно для самой себя. Почему же Себек увидев ее кожу так замер? Почему вообще наговорил все это? Почему она вообще думает о таком? Сложно. Общаться с людьми сложно, а с людьми в другом мире — еще сложнее. А Себек — так тем более. — Дай ему шанс, красавица. Лилия угадывает мысли, поэтому голос его ровный. Порой он бывал серьезен и отстранен от любых забав. Сразу такой седой и натруженный голос. Такому нельзя было перчить. — Ты про Себека? — словно не понимая, о ком идет речь, Рене разворачивается лицом к Лилии, когда искры покидают ткань ее темного платья. Оттенок северного моря, хороший выбор. Ей понравился. — Да, простой дай ему шанс. Он жутко стесняется тебя, так что, — маска юности и беспечности вновь на чужом лице. Рене вздыхает, понимая, что Лилия вряд ли оценит ее желание больше вообще не пересекаться с Себеком. Если это вообще возможно с таким дотошным и упрямом мальчишком. — Дай-дай, — махнув ладонью, Лилия улыбается. У него острые клыки, от которых Рене до сих не по себе. Истории о вампирах более не кажутся просто историями. — Ладно, так и быть, — превозмогая подступивший к горлу каприз, отвечает Рене с саркастичной усмешкой. Все вокруг такое нереально-реальное, что только и остается, что творить чепуху вместе со всеми, видимо. — Так мы пойдем на ужин, Генерал?