herr zigvolt, won’t you marry me

Часы стучали мерно. Степенно. И лишь немного фальшиво. Фальшиво для Рене. Ей было не привычно вслушиваться в бег чугунной стрелки, которая скрипучим эхом плела паутину под высокими сводами черного мрамора. Все тут было столь гротескным — начиная с хода времени. Арки нависали тяжело, почти падая в пропасть. Ковка и резьба в виде шипов напоминали скорее о месте пыток и казней, нежели об уюте гостиной. В стеклах мутно отражалось зеленое пламя свечей, холодное и топкое, как болото. Депрессивное место. Не смотря на пышные гобелены и вездесущие гербы, на витые канделябры и посеребренные зеркала. Все равно. Роскошь была немой. Рене вовсе не думала, что настоящий аристократический дом будет ее столь угнетать. Давить своими формами и возвышенностью. Заставлять ее чувствовать себя ничтожной, ненужной и совершенно незначительной. В новеллах о герцогинях, в романах о запретной связи, в рассказах о принцах и принцессах всё было таким изящным и воздушным, словно бы сладкое безе. Или медовый кекс. Лоск и романтичная легкость. Простота сюжета, упоительная любовь. И потому трудно было представить себе, что на самом деле весь мир высоких башен и светских манер окажется… таким. Может, Рене стоило меньше прогуливать уроки истории. Меньше читать столь детские книжки о куртуазном дворе в свои годы. Ей было двадцать три, она работала и содержала себя. А все продолжала грезить о сказках из книжек. Но все сказки когда-то были реальность, не так ли? В любой сказке есть доля правды. Вот и ее доля правды сейчас билась в голове отзвуком механизма старинных часов. За последние дни она немного привыкла к помпезным залам этого места — «Диасомнии». Настолько, что даже вопросы о том, почему она оказалась именно здесь и что это за «здесь» растворились в мрачных углах и колючих тернах. Нет, конечно, Рене не перестала проклинать злодейку судьбу за то, что вместо уютного родного городка она вдруг оказалась в подобие… подобие школы. Но как-то стало немного проще сетовать на свою участь, когда она поняла — ну, или сделала вид что поняла — что никто не собирается ее пока гнать отсюда. Мрак и холод каменных стен внушали усталость, но они хотя бы защищали от всего извне. От этого странного мира, словно бы вывернутого наизнанку. Такого похожего на все, что она знала, что понимала и видела с детства. И одновременно столь отличного и пугающего. Магия, зеркала, директор-ворон, фейри, люди с хвостами и рогами…. Все это укладывалось в голове, но только с пометкой того, что, кажется, Рене либо сошла с ума от учительского невроза; либо ловила наркотических приход в машине насильника, что вывез ее загород сразу после того, как она вышла на нужной ей станции автобуса; Мозг упорно убеждал Рене, что весь мир вокруг нее — условность. Ее собственное воображение. Тогда, конечно, закрадывался резонный вопрос — почему мир ее грез оказывался настолько некомфортен ей? Почему все тут настолько… настолько ужасное? И это даже не про волшебство и тусклый свет за окном. А про… школу для парней. Есть ли в этом мире (или в ее мире, или в обоих мирах) что-то ужаснее, чем мальчишки лет шестнадцать-восемнадцати, у которых в голове ветер и бравада? Естественно — нет. Рене, с ее боязнью всего, особенно мужчин, всегда считала, что эти существа не то, чтобы опасны, но порой просто смешны. Не более чем раздражающее придворные шуты, существующие, чтобы женщинам не было скучно жить. Мерзкие такие, неопрятные, горделивые, шумные и думающие зачастую лишь о каких-то пошлостях. С тех пор, как Рене начала работать учительницей после нудного университета, она только убедилась в верности своей теории. Мужчины — как дети. И по иронии, детей Рене любила. Несмотря на свой грозный вид и хмурые брови, она всегда была слишком неуверенна в себе и разочарована в мире, чтобы не испытывать теплые чувства к малышам. Их ведь надо наставлять, учить, любить… Вдвойне саркастично, что даже в другом мире, где она могла бы начать все с нового листа и с новых чернил, она снова оказалась в позиции… старшей и взрослой, еще и в школе. В этом колледже каждый из юношей хоть и выглядел, как завидный жених с кучей денег, на деле оказывался просто малышом, которой скорее лез под юбку к Рене то ли из какого-то эдипового желания полабызаться, то ли из-за стремления заполучить ее сестринскую похвалу. Во всяком случае, так все чаще казалось самой Рене. Как бы холодно и отстраненно она не вела себя со всеми вокруг (лишь, потому что боялась допустить ошибку), все равно все эти парни лезли к ней. Стремились угодить, помочь, поухаживать. А она даже не была красива! Посредственная внешность: каштановые прямые волосы, бледная кожа, небольшие глаза, какой-то грязный зеленый оттенок взгляда, пухлая и невысокая. В ее мире, во всяком случае, такое не считалось привлекательным. Тяжелый и вымученный выдох Рене разбивает тишину гостиной. Сейчас два часа дня и все студенты на парах. Лишь она — несчастный сорняк — прохаживается среди высоких кресел и утонченных диванов. Даже Лилия, и тот, бросил ее сегодня. Сказав, что она уже «большая девочка» и сама может ориентироваться везде. Сказал, и упорхнул летучей мышью куда-то. Чутье подсказывало, что вовсе не на занятия. Без Лилии было… грустно. Именно он стал первым другом, первым знакомцем Рене в этой школе. Они встретились примерно месяц назад в Зале Зеркал. Когда после приключений с лошадьми и гробами, она опять попала в какое-то междумирье, вываливаясь из зеркала прямо на церемонии. Все мальчишки в тот день брезгливо отступили от нее. А Лилия подал руку. И сказал, что ей нечего бояться. Рене со смущением вспоминала тот момент. Но со смущением не влюбленности, а скорее благодарности. И не только за приветствие. А за многие разы, когда тот оказывался подле Ветхого Общежития, принося ей сладости и ведя непринужденные беседы. Экстраверты обычно раздражали Рене, казались излишне суетливыми. Но Лилия Ванруж стал исключением. Возможно, потому что он единственный оказался взрослым в этом заведении. С ним было приятно поговорить. Рене тоже была все-таки взрослой, и, может, поэтому он тоже рассказал ей о том, что на самом деле он и правда намного старше, чем есть… что уже давно отец. Чувствовал в ней равную себе. Ну, во всяком случае не столь равную по возрасту и духу, но хотя бы не видел в ней школьную незрелую девочку. Рене каблучком туфель отбивает нервный ритм. Она плавно расхаживает туда-сюда по террасе, но каждый ее шаг пропитан тревогой. Нет, без Лилии и правда неловко. Она ему сотню раз говорила о том, что с ее умением заплутаться и в трех кленах, не стоит ему вот так исчезать! Ну, или хотя бы пусть дал бы ей тогда отсидеться в комнате. Но нет, генерал Ванруж лишь заливисто рассмеялся, практически силком оттащив Рене сюда. И велев ждать. Ждать Сильвера, в чью обязанность он вменял показать Рене школу. Точнее те «важные и интересные места, где она доселе не побывала». Зачем? О, это знал лишь Лилия. Сама бы Рене с удовольствием бы трусливо отсиживалась в просторной и удобной комнате, которую ей столь любезно предоставил староста Диасомнии. Там было тихо и мягко, так удобно придаваться печали и… — Гуляешь одна, человеческое дитя? Вспомнишь черта. Рене оборачивается на голос резко, так что очередное длинное платье зацепляется о каблук. Испуганно коситься куда-то в темноту угла, раскрывая широко глаза. Неожиданный голос заставляет ее все больше и больше путаться в платье. Она совершенно не привыкла носить что-то кроме джинс и толстовок. Но теперь приходилось учиться шнуровать корсеты и управляться с пышными полами одежд. Не сказать, что ей вовсе не нравились эти платья из легенд — бархатные, украшенные камнями и жемчугом — но в них было все-же «чуточку» неудобно. Даже сегодняшнее платье — глубокий вишневый цвет с рубинами на рукавах — не смотря на свое великолепие, вызывало легкое раздражение. — Я не «дитя», — Рене подает голос спокойно и сдержанно, хотя по ней видно, что неожиданный гость доставил ей неудобств. Попросту напугал. Но скорее напугало именно неожиданное появление, а не сам юноша. Но уж кого-кого, а Маллеуса Драконию она не боялась. Совсем. Все рассказы Лилии о том, каким милым был Маллеус в детские годы, когда на нем еще оставалась сырая чешуя, сыграли свою роль. Кажется, Ванружу было совсем не с кем делиться своими маленькими отцовскими секретами, а потому Рене с искреннем удовольствием и умилением порой слушала его короткие рассказы. В том числе и о нем. О наследнике Долины Шипов. О сильнейшем волшебнике. О Маллеусе. О любимом сыне. И как же могла она испытывать чувство почтения и трепета перед тем, кто казался ей просто подростком в теле фейри? Генерал Лилия слишком постарался все испортить. — Не «дитя»? Так почему же ты тогда так испугалась меня, словно маленькая девочка? — чужие губы кривятсься в надменной ухмылке. Такой детской. Предвкушающей шалость. Маллеус выходит из темноты. Выплывает. И Рене на миг теряет дыхания, думая о том… какой же он все-таки красивый. Она раньше не видела подобных ему мужчин. Высокий, широкие плечи. Темные, как смоль волосы, уложенные чуть небрежно. В каждом его движении ощущалась степенность и выдержка. Он словно бы даже сейчас был в венце — столь ровно и уверенно держал спину. Его сильные руки и крепки ладони заставляли Рене коротко выдыхать. Маллеус и правда был принцем. Но увы, даже красота не могла стать для него оправданием в его инфантильности и любви к таким мальчишеским выходкам! — Не «дитя», — все более успокаиваясь, продолжила Рене кивая. — Ведь это не я из нас двоих решила напугать бедную одинокую девушку в темном коридоре общежития, чтобы потом стоять и бессовестно улыбаться, Господин Наследник Маллеус. Внутренний ток бьет по позвонку, потому что на миг Рене кажется, что она перегнула палку и ее вот-вот казнят за оскорбление чести государя. Да, трудно быть девушкой, которая может бояться всего мира, считая себя комком самосожаления, и одновременно быть целым котелком токсичности и спеси. Порой, она даже не успевала понять, что выдала кому-то колкое замечание или выплеснула свой яд. А когда осознание приходило — становилось страшно. Кажется, правильно однажды ей поведал интернет-тест, что у нее есть диагноз «нарциссизм в депрессивной стадии». — Я… кхем, — но стоит Маллеусу лишь откашляться немного стыдливо в кулак, Рене сразу же чувствует себя лучше. Нет, все же Лилия был прав — он тоже еще ребенок. А уж она, учительница с трехгодичным, но все-таки стажем, знает, как осадить ребенка. Даже неплохо, что за глаза дети называли ее «колдуньей». — Чем сегодня занимаешься, Рене? — переходя уже на менее горделивый тон, Маллеус подходит ближе, улыбаясь широко. Как будто все происходящее вокруг для него только игра. Маленький скучающий дракон. Даже его обаяние выдает в нем еще подростка. Может, ему и было уже пятьсот лет, но Рене казалось, что пять. Или шесть. — Жду Сильвера, — пожимая плечами, Рене устремляет взор вглубь гостиной. — Лилия попросил его показать мне колледж. Так что, жду. — А может ты хотела бы, чтобы я показал тебе колледж? — смешок Драконии у самого уха, вновь заставляет Рене вздрогнуть. И даже тихо взвизгнуть. — Что ты себе позволяешь? — шипящим змеиным голосом выдает она, отскакивая от Маллеуса на пару шагов. — Если будешь себя так вести, то я точно не захочу, чтобы ты показывал мне колледж! Разве так себя должен вести принц? Пока Рене хватается за ухо, куда минуту назад склонился бессовестный мальчишка, Маллеусс потухает, словно свеча. На его красивом лице отражается столь же красивое непонимание и замешательство. Кажется, он не привык, что ему отказывают. Или его отчитывают. Ну что ж, теперь будет привыкать. Потому, что даже с боязнью социума, с непринятием общества, Рене все-таки не готова терпеть такую фамильярность! Пусть даже ее сердце будет выскакивать из груди из-за тревожности и волнения, но она выскажет все. Ядовитый у нее язык, так что может это Маллеусу стоит опасаться! — А… Да… ты права, — Маллеус снова кашляет, опуская рассеяно взгляд в пол. Он на минуту начинает казаться провинившимся ребенком, который очень хочет поозорничать. Но принцам не положено быть озорниками, увы. — Я лишь хотел узнать, не желает ли Рене провести время с Наследником Престола, а не с Сильвером? — с чуть меньшей уверенностью, изрекает Маллеус вдруг протягиваю Рене белую розу. Из-за спины и словно бы из ниоткуда. — Я… — Рене краснеет невольно от такого подарка. Но больше от той магии, которой овеян бутон. Берет осторожно цветок, перебирая пальцами маленькие кривые шипы, которые не ранят. — Я уже обещала Сильверу сходить с ним. На коротком отзвуки имени «Сильвер» лицо Драконии почему-то трескается. Словно по белоснежной коже идет трещина. В глазах на секунду сверкает искра. Рене так странно… она ощущает укол в груди от трещины, которую при этом сама еле улавливает. Палец натыкается на шип, и Рене продолжает: — Но мы можем пойти все втроем, если у тебя нет других дел. — Втроем? — как-то удивленно и даже раздосадовано изрекает Маллеус. Как будто не ожидал такого ответа, как будто сам о нем и не подумал. — Думаешь Сильвер будет не против? — А почему он должен быть против? — переводя взор на цветок в своих руках, Рене вновь жмет плечами. Да, созерцать свежесть молочных лепестков и правда лучше, чем пялиться на чужую широкую грудь. Как странно оказаться в мире столь привлекательных мужчин, но столь незрелых. Ласкать их взглядом начинает казаться запретным. Лучше уж взирать на цветок. — Ведь… потому, что это его выход в свет с дамой, — словно не веря сам себе, отвечает Маллеус. Интересно у всех королевских особ такая странная логика? — То есть ты хотел пойти со мной на осмотр школы, чтобы не оставлять Сильвера одного на «выходе с дамой»? — без насмешки, но с желанием понять Маллеуса, отвечает Рене, поглаживая листья. — Не совсем верно, скорее… Скорые шаги громом рассекают зал. Рене поднимает спешно глаза, замечая мужскую фигуру у арки, что ведет из личных комнат в гостиную. Может, хотя бы он объяснит Рене, что же имел ввиду Маллеус. Она сама уж слишком не понятлива в этих аристократических речах. — Сильвер пришел. Все что слышит на чужом тихом выдохе Рене. Маллеус исчезает в тени, превращается в пыль. Словно его и не было. Нет, все же никак не понять этих королей!