herr zigvolt, won’t you marry me

— Вот поэтому, мы можем говорить о том, что главный вопрос, который стоит обозначить в отношение генезиса скульптурного оформления гаргулий следующий: страх или смех были основными характеристиками этих существ? Что касается моего мнения, то я считаю… Рука Маллеуса была большая и жесткая. Словно бы блеклый зеленоватый мрамор, обтянутый тонкой тканью школьной формы. Резкие и прямые линии плеч. Словно бы выточенные из грубого камня ладони. Широкий благородный шаг. Но все-таки, вся его, не страшно сказать, статная фигура была по-юношески игрива и изящна. Поддерживая свою спутницу, размеренно вышагивая по тернистым коридорам Диасомнии, Маллеус казался легким. Словно бы летал, а не касался земли. Не зря же фейри. Еще у него горячие пальцы — чувствуешь через ажурные рукава бархатного платья. Длинные и изящные, словно бы струны на скрипке. Заключенные в смоляную кожу перчаток. Почти совершенные. Почти. Высокие точеные скулы, как сколы алебастра. Бледные, стылые. И изумрудный, искрящийся взгляд, словно бы неугомонное пламя в камине. Маллеус, и правда, как дорогой камень, из которого ваяют что-то прекрасное. Сам, как горгулья. Рене теперь про этих гранитных истуканов знает столько, что может точно сказать — Маллеус во всех смыслах горгулья. Горгулья-фейри, не иначе. — Ты не подумай, я не поддерживаю тех, кто трактует этимологию слова таким образом, но знаешь, все же… Голос Маллеуса бархатный, как рассыпчатый свежий снег. Опускается ровно и тихо, убаюкивая. Колыбельной льется с его тонких губ, нагоняя стылую дрёму. Слушать его — удовольствие, ведь ты словно бы оказываешься в зимнем саду, который баюкает сумрачный февраль. Но Рене не была бы Рене, если бы даже в такой, почти интимный, момент она бы не нашла к чему придраться. Не нашла бы чего-то, что могла бы счесть слишком скучным для ее великонудной персоны. Голос Маллеуса Драконии принадлежал настоящему принцу. И просто слушать его было стыдливо приятно, такая уверенная и красноречивая речь. Было приятно первые минут десять. Ох, сколько бы девушек так называемого королевства «Долины Шипов», должно быть, сейчас поспешили придушить Рене за то, что спустя злосчастные десять, ну или может одиннадцать, минут, она взяла и, только подумайте, заскучала. Не смотрела в рот «юному господину», ловя каждое его короткое слово и впивая жадно в него свой взгляд, а просто бегала уставшими глазами по резным барельефам на стенах, ища хоть что-то мало-мальски интересное среди коридоров. Рене даже не скрывала того, что ей неинтересно. Но Маллеус оказался таким занудой и откровенным душнилой, что чудесным, истинно сказочным, образом игнорировал все нерадивые и намекающие вздохи Рене. Которые, между прочим, давались ей с большим трудом через косточки тугого корсета! Но маленький принц был непреклонен: с напором аристократа, что горд за себя неимоверно, он все говорил-говорил-говорил о горгульях. Не прекращал ни на миг, начиная уже местами повторяться. Все что-то уточнял, где-то оспаривал книжных авторитетов, а порой с кем-то соглашался. И при всем своем увлечение речами о каменных истуканах, не забывал тащить свою угрюмую и в меру капризную спутницу сквозь высокие своды замка. — … после этого в классических трудах по архитектуре начали вносить правки. Все-таки, исследования элементов гаргулий в Башне Отчаянья привнесли много нюансов в изучение скульптурной пластики и… Рене не особо понимала, что такое «скульптурная пластика» и зачем ее изучать, тем более Принцу. Зачем тратить свое тысячелетние свободное время на такие ученические глупости, если у тебя есть целые четыре года учебы, дабы от души и с наслаждением ничего не делать? Конечно, совсем не заботиться об учебе было безответственной дикостью, но для Маллеуса, что знал всю существующую программу колледжа на двадцать лет вперед и был старше любого из преподавателей, какой смысл был печься об оценках? Поэтому, не умнее бы с его стороны было посвящать время чему-то хотя бы… немного веселому? Лилия и Рене явно сходились во мнениях, что Драконии не хватает живого и современного общения. Поэтому он такой архитектурный задрот. Повороты сменяют друг друга, как пыльные страницы книг. Порой Рене цепляется взором за смарагдовый плющ, что оплетает с нежностью и заботой мраморные арки. Стелется ласковым садом где-то у подножья башен. Первые пару дней этот колкий вьюнок казался ей пугающим и в чем-то даже мерзким, а теперь его резные листья радуют ее к утру и обеду, когда в одиночестве на террасе можно почитать. Ах, должно быть, называть Принца одного из самых могущественных государств этого мира задротом — опасно и недальновидно. Мало ли какой фейри прочтет ее мысли, и через день тебя бросят гнить в тюрьму, или вовсе упрячут в пыточную. Но более подходящего слова у Рене не находилось. Она по себе знала, сколь исчерпывающе значение слова «задрот-гик», потому что… именно так ее называли в школе. И университете. И иногда на работе. Правда, гордо задротсвовать и гиперфиксироваться она предпочитала на более обыденных для ее возраста вещах: повестях о всемогущих и всеми любимых попаданках, третьесортных исторических романах о любви и страсти, комедийных аниме без четкого сюжета, небезызвестных приключенческих сериалах, и всё в таком уничижительном духе. Уж явно не на особенностях архитектуры готики или романтизма. А Маллеус все продолжает свои россказни про такие виды горгулий, про другие. Вдохновенно улыбается и в глазах его блуждающие смарагдовые огоньки. Он был бы по-своему милым в такой момент, если бы у Рене не отваливались уши от почти уже часового слушанья лекций. Она явно перенеслась в другой мир не для того, чтобы снова учиться. Еще и чему-то столь неинтересному для её, видимо, слишком ограниченной персоны. Каждодневные оры Зигвольта неожиданные оказывались приятнее высокосветской нудятины. Правда, Рене Себека уже давненько не встречала ни на утреннем чаепитие, ни в библиотеке, ни у своей комнаты. Сильвер что-то говорил про то, что он неожиданно «притих»… Может разочаровался в ней? После всех ее испуганно-холодных взглядов. А жаль. Оказывается, времяпровождение с кричащим, но… немного красивым недоразумением было изысканнее, чем компания принца. Рене почти уже без лишнего смущения и стыда кладет щеку на чужое плечо. Без всякой романтичности или жеманности. Ее интерес куда проще — поспать на ходу, раз уж она сама себе выбрала эту пытку. Будь проклята ее внутренняя учительница и няня, которые согласились на подобную авантюру. Не смогли отказать «малышу» в прогулке, и теперь, вместо чтения женских романов, ее ожидало это. Лилия был прав — лучше посещать клуб кулинарии или совершать прогулки к полю для полетов, чем сидеть сложа руки и ноги на софе. Слишком уж велик риск пасть жертвой гаргульного маньяка. Может поэтому, гостиная Диасомнии по обыкновению оказывается пуста. Никто не хочет в сотый раз выслушивать архитектурные классы. — Ты утомилась? Стоит Рене чуть увереннее прижаться к бархатной ткани чужой формы, как Маллеус вдруг с таким трепетом и даже испугом, задает столь уместный и очевидный вопрос. — Ах, нет… ты что, было очень… интересно. Просто немного задумалась, не более. Рене не замечает, как слова вперед любой мысли срываются с ее губ. Должно быть, желание не обидеть одинокого мальчишку глубже засело у нее между ребер, чем ей казалось. Тоже какой-то учительский инстинкт, когда нельзя ребенку дать понять, что тебе надоело проводить с ним время. — О чем же задумалась? — с усмешкой, что стала в миг хитрее хитрого, Маллеус чуть склоняет свое лицо к Рене. Его темные зрачки становятся чуть уже, словно бы взор змия. И горят ярче. — Всего лишь о виде с террасы, — быстро и почти не испуганно врёт Рене, кивая куда-то к высоким сводам, что лишены стекла. Плющ и терновник оплетают перила, бегут вышине резных потолков. Ветер приносит пряную прохладу гостям длинных и узких террас. — Там, откуда я родом, нет… столь высоких замков. Мне интересен вид сверху, — ровно и с долей завороженной отрешенности, бросает слегка грубовато Рене. Но все намного проще, на самом деле она просто боится, что Маллеус прочел все ее грязные и крамольные мысли, узнав, что за этот день она назвала его задротом уже раз шесть или восемь. А каждый раз, стоит ей испугаться, как лицо само превращается в погребальную маску из серебра. А голос твердеет, как кованный металл. — Ох, так вот в чем дело! — с ребяческим восторгом, столь дурно скрытым за попыткой казаться «взрослым», Маллеус тоже обращает взгляд к подобиям окон. Рене не совсем занла, как же назвать эти высокие резные проемы, в которых нет ни стекла, ни слюды. И через которые свободны ползет темная зелень. — Тогда, я знаю, как разнообразить нашу прогулку и беседу! Когда бархатные туфли, с жемчужным узором, вдруг отрывает от пола, Рене еле сдерживает ничтожным и жалкий писк. Странным ощущением от кончиков волос до каждого пальца проходится что-то холодное и легкое. Сама она не замечает, когда довольный собой до крайности Маллеус вдруг берет ее за руки, словно бы фарфоровую куклу, и поднимает — так легко и игриво — на широкие перила террасы. Сам оказывается рядом, за спиной, не позволяя Рене даже помыслить о том, дабы вырваться из его драконий хватки. Хотя, как будто бы у нее есть на то время! Все, что резко начало интересовать — это то, как же они оба оказались стоящими в паре шагов от пропасти, на широкой гранитной перели. То, почему у нее так неприлично и забавно развивается широкий кружевной подол. Почему волосы вдруг начали смешно колыхатся, будто бы поднятые порывом северного ветра. Почему Маллеус смеется. Застыв в ужасе, Рене мало о чем захотелось думать: недоступная многим магия ли это всё, изящное проклятие, неуместная шалость, её бред. Даже такой стыд, как ладони Маллеуса, что держат крепко ее пухлые руки, сейчас не заботили. Случайного и короткого взора вниз хватило, чтобы утонуть в подступающим к легким приступе паники, что заставил Рене застыть судорожно, как горгулью. — Что ты… хочешь сделать? — дрожащим и полным оправданных сомнений голосом, Рене шепчет немыми губами куда-то в сторону лица Драконии. Краем уха слышит еле уловимый, но такой спесивый смех. — Показать тебе лучший вид сверху, — отвечает он как-то слишком уверенно и соблазнительно для того, кто пару мгновений назад рассказывал ей о заунывных истуканах и архитектурных мелочах. Голос бархатный, почти нежный. Но Рене ни впечатлена. Она не может двинуться то ли из-за страха, то ли… из-за чьей-то магии. — В смысле ты же… Рене не успевает даже вскрикнуть, когда они оба делают шаг. Шаг в пропасть.