herr zigvolt, won’t you marry me

Парить в воздухе — это странное чувство. Неправильное. Невесомость похожа на воду. На мягкую розовую воду в изящной стеклянной бутылке, среди плавных и хрустальных волн которой снуют лепестки маслянистых цветов. Невесомость перекатывается по лодыжкам и под коленками, словно бы ветер — но ветер зефирный, приторный, горчащей своей сладостью. В невесомости забавно расправляются ажурные полы платья, крыльями голубя трепещет бледный подол. Магия полёта струится выше по витиеватому, как лозы, корсету и бесцветным ленточкам, щекоча шею и распуская волосы. Невесомость похожа на ластящегося к ногам пушистого щенка. Но вот незадача — Рене боится собак. Небо оказывается выше, чем ей казалось. Заливистая звонкая синева раздается эхом где-то над её головой. А рваные облака — те еще выше. Оказывается, «рассекать небо» — это просто витать где-то между землей и ветром вместе с птицами, словно бы бумажный самолетки. Ничего романтичного, только… Только страх. Даже не совсем так, точнее — дикий ужас. Рене ощущает, как по всей её коже кусается дрожь — крупные капли дождливых, хладных мурашек, которые злорадно бегают по спине, туго обтянутой роскошной тканью. А потом эти нахальные создания добираются и до ладоней, превращая руки в заледенелые листья острого можжевельника. Губы у нее уже давно синие, как черника или голубой гель для душа, который ей подарил Лилия. Губы уже давно немые — как и крики, которые разодрали коготками горло, пока всё, что могла делать Рене — с ужасом взирать себе под ноги пока они «шли». — Как видишь, отсюда отличный вид не только на Диасомнию, но и на другие общежития. Руки Маллеуса крепко сжимают её вспотевшие до неприличного ладошки. Соленые ручейки затекают за кружевные рукава, и от того Рене становится еще хуже. Подобно тому, как за спиной делает Маллеус, она тоже неуверенное, спешно и совершенно шокировано шагает. Семенит ножками по… по чему вообще? По небу, по воздуху, по ветрам, по какой-то магии? Чёртовой магии? Туфли начинают натирать пятки и пальцы, каждый раз, когда Рене не столько даже вышагивает очередной кривой шаг, сколько с истеричной нервозностью тыкает ногой в никуда, вытягивая мышцы так, что они скрипят. Грудь, и без того стесненная узким элегантным платьем, которое было мало, шатает стервозно, и Рене ощущает, что сейчас все благородные швы и пуговицы просто порвутся на ней — на её толстых боках и бедрах. Страшно-страшно-страшно. Как же до проклятого страшно! В уголках глаз непроизвольно начинают щипать редкие слезы, а очки запотевают уныло, почти спадая душками с замерзших ушей. Рене старается дышать почаще, но разве можно? Она впервые чувствует себя так отвратительно — под и над ней ничего нет! Все её существо дрогнет, трепещет и превращается в каплю среди пустоты. Отвратительное чувство! Однако, не такое отвратительное, как… как взгляд вниз. Один опрометчивый, короткий взгляд. И тогда Рене понимает, что её начинает резко тошнить — неожиданно (хотя, на самом деле даже очень) и сильно. К горлу подкатился гнилой ком, а пальцы непроизвольно цепляются еще крепче к чужим сильным рукам. Спиной ощущая грудь Маллеуса, Рене прижимается непроизвольно теснее, забывая уже и о приличиях, и о собственной пестро цветущей социофобии. Какая разница к кому она ошарашенно жмется, если под ее ногами… под ее ногами пропасть! Бездна! Устрашающая высота, которая похожа на дно безвременного и бездонного колодца, куда ты мгновенно начнешь падать, стоит лишь вздохнуть лишний раз. Становится просто невообразимо трудно описать всю гамму собственных же чувств — от головокружения до истерики — просто Рене страшно. Очень. В этом мире она — чужая. Черная некрасивая точка на белоснежном листе чьей-то сказки. Рене — одиночка, которая никогда раньше не испытывала на себе влияние какой-то там «магии» или «колдовства». Всё «волшебное», чем она тешила свою горделивую душонку, были фанфики про попаданок в мир высоких дворцов Версаля и фейских балов. Когда-то она тоже мечтала парить среди огней. Однако, её розовые очки — розовая маска на все лицо — разбились с самым оглушительным скрипом. Магия — это отвратительно, страшно, и высоко! Когда дыхание Рене становится уже не дыханием вовсе, а жалобным единократным всхлипом, она вдруг слышит позади голос — хоть что-то помимо тепла груди и рук: -Что же, тебе страшно? — смешки Маллеуса похожи на лиловый вельвет. Они такие надменные и одновременно по-детски любопытные, что будь Рене сейчас среди коридоров Диасомнии, обязательно бы позволила себе мимолетное умеление. Но Драконии не повезло — они совсем не в общежитие. Они, черт подери, в небе! Они в тысячах метрах над землей, над деревьями и площадками! Их продувают порывы ветров, в них двоих врезаются пожухлые листья, и они… она в частности совсем не понимает, что делать! Куда тащить свои ноги, как дышать, куда смотреть. У Рене болят глаза и ей хочется вернуться домой. К маме и сестре. — Не бойся, я же с тобой, — словно бы искренне не видя липкого, как заполняющая легкие болотная вода, испуга Рене, продолжает с довольством тянуть слова на мотив старой колыбельной Маллеус, задирая повыше свой королевский нос. — Оставь тревогу, ты же в обществе Принца Долины Шипов. Делая вздох, Маллеус вдруг начинает… смеяться. Легко и непринужденно, словно бы он на светском приеме, а не под куполом небосвода где-то в дрянной школе. И тогда Рене понимает одну еще более ужасающую её вещь, нежели страх высоты или страх магии. Рене понимает — она сейчас придушит одного наследника. Даже если это будет стоить ей дальнейшего падения в пропасть. Гнев всегда зрел в ней вместе со страхом. Два этих семени одновременно просыпались в душе, начиная шевелиться, желая выползти на поверхность в виде очередных токсичных замечаний или пренебрежительных смешков. Обыденно, страх был главнее, он важно сидел в подсознании Рене, руша все ее планы и щедро поливая ведром с помоями — то есть боязнью общества и самоуничижением. Но гнев… Да, он редко начинал крепнуть и цвести. Но если все-таки дорывался до поверхности, плохо становилась всем. Как гласил великий и точный интернет слэнг — Рене бомбило так, что разрывало практически по полам от плыюащей алым ярости. Маллеус был настолько неосторожен и самозабвенно глуп, что посмел насмехаться над фобиями Рене. И теперь она поняла — не самое страшное бездна под ногами. Самое страшно — она сама. — ТЫ СОВСЕМ СДУРЕЛ?! — свой собственный голос Рене узнает с трудом узнает. Ей было привычно низкое звучание. Словно бы похлопывание крыльев притихшего пыльного мотылька. Шепчущее и холодное — ибо страх беседы заставлял леденеть, как саму Рене, так и её речи. Но теперь, ей совершенно не стыдно просто орать — взвизгивать по девичьи истошно, начиная ноготками цепляться за перчатки Драконии. В её словах рвутся нити, лопаются струны, опадают цветы. Вся сила её связок становится в миг еще пышнее. Истерика начинает выходить наружу, как пар из кофейника. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! КТО РАЗРЕШАЛ ТЕБЕ ПОДНИМАТЬ МЕНЯ В ВОЗДУХ?! — топая с силой ногами (что по-своему как бы невозможно), Рене начинает мотать дико головой, стараясь каштановыми волосами отхлестать Маллеуса по носу и щекам, раз уж не может выпороть его сейчас розгой. — Я БОЮСЬ ВЫСОТЫ, ПРИДУРОК! ЧТО ТЫ О СЕБЕ ВООБРАЗИЛ?! — Рене уже практически пищит, жмуря глаза, чтобы не бояться неба и земли под собой, а лишь злиться. — Я… я всего лишь подумал, — в миг становясь покладистым, и, кажется, напуганным, Маллеус стушёванно шепчет. Его заученная ровная интонация, с низкими и бархатными нотками, превращается в скомканное оправдание трехлетнего ребенка, который что-то испортил. — Понимаешь, в Долине Шипов… — ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ТВОЮ ДОЛИНУ ШИПОВ И ЧТО У ВАС ТАМ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! — истошный и надрывной крик Рене, должно быть, слышно даже внизу, в залах школы. Там — далеко-далеко внизу, где снуют проворливые мальчишки. Маллеус почему-то замедляет шаг, а Рене бы и рада продолжить истеричный бунт против самовольства одного избалованного ребенка, но когда она открывает свой рот, ей в лицо бьет длинный подол платья. Видимо, оно задралось от ветра и её топота. — Ох, Рене, там видно… — Маллеус будто бы пытается помочь ей расправить расшитую ткань одежд магическими искрами и повелениями, но в этот миг Рене становится еще опаснее. Потому, что Рене понимает — видно её панталоны. Впервые за всё прибывание здесь, она вдруг милостиво благодарит Лилию, который заставлял её кутаться во все эти старомодные шмотки семнадцатого века. Ибо, если бы не молочные кружева панталеонов — все бы увидели её красные ажурные трусы. — ЧТО ЭТО ВООБЩЕ ТАКОЕ?! ВСЁ ЖЕ ВИДНО! Вместе с дрогнувшим от могущественного возмущения голосом Рене, почему-то вздрагивает и Маллеус. И они словно бы пошатываются, оступаясь при прогулке. — ВСЕ ВНИЗУ ЖЕ УВИДЯТ ПАНТАЛОНЫ! — стараясь скорее уязвить, выкрикивает Рене, пытаясь то ли отбиться от спасательной хватки Драконии, то ли прильнуть к нему теснее. — Я… я не подумал об этом нюансе, и… — Маллеус старается не выпускать из сильных рук беснующуюся Рене, и вновь как будто бы оступается. Воздух вокруг становится каким-то совершенно мерзлым, а Рене вдруг ощущает, как в мгновение ока рассеивается вокруг… что-то. — ТЫ СОВСЕМ ДУРАК?! ЧТО ПРОИСХОДИТ! У МЕНЯ СКОРО СПАДУТ ПАНТАЛОНЫ! — Рене со злобой колотит туфельками ветер, не совсем и кривя душой — с нее и правда чуть-чуть слезают подвязки и нежная ткань от таких истерик. Но, лучше бы она молчала. Потому, что после всего сказаного, руки Маллеуса вдруг становятся обжигающе горячими. Краем глаза, почти не оборачивая взлохмаченную голову к этому дураку, Рене, поразившись немного, отмечает, что «великий наследник великого королевства» становится алее майской розы. — Я… я просто… просто… И после этих слов Рене визжит так, что почти теряет голос в высоком возгласе. Ведь они начинают падать.