home

      — Даже не верится, что уже канун Рождества, — говорит Такемичи, наполовину высовываясь изо окна их маленькой кухни и продолжая с восторгом рассматривать спешащих куда-то прохожих. В больших тёплых куртках и пуховиках, в шапках и мягких шарфах, спрятанных под верхней одеждой или обёрнутых в три слоя вокруг шеи, с огромными пакетами и сумками, перегруженными рюкзаками за спиной — все эти люди, такие разные и совершенно незнакомые, этим поздним декабрьским вечером торопились к себе домой.       — Время так быстро летит. Да, Фую? — Ханагаки оправляет рукава своего объёмного синего свитера и опирается локтями на подоконник, с довольной улыбкой подпирая ладонями свои порозовелые щёки. Белый пар вылетает у него изо рта, ненавязчиво напоминая о разнице температур на улице и в квартире, и Такемичи по-детски повторяет выдох за выдохом, наблюдая за тем, как светлые облака медленно растворяются в морозном воздухе. Он поворачивается к Чифую, колдующему над их какао, и пытается заполучить его драгоценное внимание: — Фую, смотри, как могу! Ты видел? Мацуно мимолётно оборачивается через плечо и только глухо смеётся. Его возлюбленному все двадцать семь, но временами он ведёт себя как мальчишка. Так искренне радуется, когда на улице зажигают гирлянды, когда и тут, и там люди дарят друг другу подарки, а из каждого уголка то и дело доносится приятная музыка.       — Видел-видел. Ты молодец. Небесные глаза загораются ещё ярче, когда Такемичи слышит то, что хотел. Его улыбка широкая и зубастая, как у самого счастливого на свете ребёнка, его щёки укрыты лёгким румянцем, а тёмные волосы собраны на его темечке в маленький и местами неряшливый чёрный хвостик. Когда живёшь с Чифую Мацуно, практически невозможно не перенять его привычки.       — Как там наше какао?       — Почти готово, капитан. Чифую наливает на напиток взбитые сливки, снимает пробу и облизывает собственный палец, удостоверяясь, что всё хорошо, а затем добавляет корицу и кардамон для вкуса и методично погружает в белую массу пышный и сладкий зефир. Вероятно, у них с Такемичи «слипнется» от такого обилия сладкого, но зато будет так вкусно, что Мацуно ни капельки не жалеет. Он делает последние штрихи, подхватывает два больших прозрачных стакана и ставит их на край подоконника. Его теперь уже свободные тёплые руки неспеша обвиваются вокруг талии Такемичи, а тонкие пальцы ловко забираются под его синий свитер, сначала немного оглаживая плоский живот, а затем смыкаясь на нём в подобие замка. Весьма по-хозяйки Чифую притягивает своего молодого человека к себе ещё ближе и укладывает подбородок на его плечо. Такемичи расслабляется и обмякает в родных объятьях. Он чувствует спиной каждый кубик на оголённом торсе Мацуно и хочет уже начать ворчать из-за того, как настойчиво Чифую игнорирует существование свитеров и футболок, когда находится дома. И даже если на термометре температура опускается ниже нуля — внимание, прямая цитата — Чифую Мацуно слишком горяч, чтобы мёрзнуть. Это он так сказал. Поэтому он и не носит эти чёртовы футболки. Хотя, на самом деле, Такемичи не так уж и против.       — Не нужно так долго стоять у окна, — заботливо напоминает Чифую, оставляя на его щеке невесомый поцелуй и чуть приподнимая голову, чтобы прошептать на ушко: — Простудишься ведь. Чифую продолжает говорить ему всякие милые глупости в перерывах между неловкими поцелуями, и Такемичи, довольный и убаюканный, что-то невнятно мурчит ему в ответ, запрокидывает голову повыше и тихо хихикает.       — Фую, ты такой дурак. А за окном вовсю бушует метель: крупные хлопья снега кружатся в воздухе, воссоздавая единый вихрь, который в темноте позднего вечера подобен медленно осыпающимся звёздам. Снег падает спокойно и размеренно. Он засыпает всё вокруг, не упуская ни единого уголка, и когда люди идут по нему, как маленькие неуклюжие медвежата, переминаясь с ноги на ногу, он звонко хрустит у них под ногами. Там снаружи, конечно, красиво, но всё-таки жутко холодно. В отличие от их крохотной кухни, где только недавно работала плита и готовился ужин, где теперь на тумбочке дымилось какао и родные руки согревали свои теплом. Чифую закрывает окно, чтобы холод больше не проникал в квартиру, берёт кружку и, придерживая и периодически дуя на её содержимое, осторожно передаёт её в руки Ханагаки.       — Пробуй, — говорит Мацуно, следом учтиво предупреждая: — Только очень горячо, смотри не обожгись.       — Давай вместе? — Ханагаки греет холодные руки о керамическую поверхность и терпеливо дожидается, пока Мацуно возьмёт и свой стакан, и с единогласного кивка они наконец-то пробуют сделанный напиток. Зрачки Такемичи тут же расширяются, и он восторженно восклицает: — Чифую, это просто божественно!       — Как по мне, немного сладковато, — качает головой Мацуно, но после всё-таки любезно добавляет: — Но вполне себе вкусно. Тебе нравится? Такемичи радостно кивает. Он знает, что Чифую любитель более горьких напитков, но ради него, заядлого сладкоежки, он часто готовит что-то более сладкое.       — Дай попробовать твоё, — Ханагаки тянется руками к кружке Чифую, на что тот только посмеивается.       — Мичи, оно же точно такое же.       — Твоё вкуснее! — не соглашается он. Его тон становится более настойчивым. — Отдай какао.       — А где волшебное слово? — с довольной ухмылкой паясничает Мацуно.       — Партнёр? — с ходу предполагает Такемичи.       — Эй, это запрещённый приём! — Чифую шутливо возмущается, глубоко поражённый тем, что его всегда задевают за больное, но с тихим вздохом он всё-таки соглашается поменяться кружками.       — Но он всегда работает, — с видом всезнающего профессора поёт Ханагаки, довольствуясь своей победой и всё тем же напитком, который по какой-то неясной причине всегда кажется ему вкуснее, чем свой собственный. Чифую оставляет кружку на подоконник и подходит к столу.       — Не зря же я попросил у Казуторы патефон и пластинки, — с вытянутым языком он несколько минут возится со стоящим аппаратом, настраивает и ставит иглу на пластинку, а затем выпрямляется и в нетерпении потирает руки. Музыка медленно наполняет комнату, и Чифую поворачивается к растерянному Такемичи, с очаровательным смехом протягивая ему свою руку и показательно кланяясь.       — Мой капитан, — он ласково улыбается и, как настоящий джентльмен, дожидается ответа от своего возлюбленного. Тот, конечно, сразу теряется и идёт на попятную, смущённо отмахиваясь от столь сладкого предложения.       — Фую, нет, я не умею танцевать.       — Я тоже, ну и что с того? — Чифую склоняет голову к плечу и нежно усмехается. Его изумрудные глаза в тусклом свете их кухни игриво переливаются. — Мы же здесь только вдвоём.       — Всё равно нет, — упрямится Ханагаки, но Чифую тоже не намерен так просто сдаваться.       — Дава-а-а-ай, — он приближается и хватается своими руками за тонкие запястья Такемичи, заставляя его тоже оставить на подоконник кружку с недопитым какао. Запрещённые ходы — это явно их семейная привычка.       — Фую, нет, — Такемичи ворчит, но уже не так охотно пытается сопротивляться, когда Чифую ведёт его за собой в центр комнаты.       — Ты что, мне не доверяешь? — ёрничает Мацуно.       — Ах, ладно! — наконец сдаётся Ханагаки, позволяя Чифую обнять его покрепче и мягко притянуть к себе.       — В этом нет ничего сложного, мы просто немного покружимся. Не бойся, я буду тебе помогать.       — А что именно я должен делать?       — Вот так, ногу сюда, а руки клади мне на шею. Давай, не бойся, я не кусаюсь, — Чифую уверенно берёт его руки в свои и смыкает за своей шеей. Его собственные ладони опускаются на поясницу Такемичи и осторожно прижимают парня к себе. — Молодец. Главное в таком танце — это доверие к партнёру. Так что просто следуй за мной, хорошо? Я буду тебя направлять. Такемичи плохой танцор, и он довольно часто наступает на ноги. Но Чифую хороший партнёр, и он подсказывает, как сделать лучше. Так, шаг за шагом, их неуклюжие движения, прерывающиеся постоянными чертыханиями Такемичи и озорным хихиканьем Чифую, постепенно превращаются в танец, и молодые люди начинают медленно кружиться по комнате, иногда цепляясь за край обеденного стола или тумбочку и даже не замечая этого из-за того, насколько сильно они поглощены процессом. Вскоре Ханагаки и впрямь перестаёт чувствовать стеснение и двигается уже гораздо увереннее. Он наконец отдаётся моменту. Вверяет себя в руки Чифую, и танец будто начинает выходить уже сам по себе. Раз, два, три. Раз, два, три Раз, два, три. Рядом с Чифую спокойно и безопасно. Такемичи в его крепких руках, он самый счастливый, и ему так хорошо, что из глаз вот-вот посыплются искры. Они просто смотрят друг на друга — с нежностью, любовью и бесконечным обожанием — изумруды сплетаются с лазурью, как сплетаются их руки, когда Чифую убирает одну с талии, а Такемичи — одну с шеи. Их пальцы медленно и чувственно смыкаются. Дыхание учащается, их лица сближаются, и губы соприкасаются — сладкие от какао и зефира, немного с привкусом корицы — сначала совсем невесомо, будто делая пробу, а затем уже гораздо смелее. Это глубокий и долгий поцелуй. Упоительный. Как поцелуй после долгой разлуки. Когда танец превращается в нечто большее, чем просто движения двух неуклюжих людей, когда пластинка заканчивается, а музыка будто всё ещё продолжает играть, и они танцуют — танцуют и прижимаются друг к другу так близко, насколько это возможно, танцуют и целуются, танцуют и касаются, касаются друг друга так часто, как будто от этого зависит вся их дальнейшая жизнь. Чифую придерживает руку Такемичи и поднимает её повыше вместе со своей, заставляя парня сделать один поворот вокруг себя. Он едва снова оказывается лицом к Мацуно, когда тот наклоняет его почти к самому полу и нависает сверху, продолжая крепко и надёжно удерживать от падения. Его зелёные глаза такие красивые, когда он смотрит именно так, как сейчас, и Такемичи просто не может — он влюбляется снова и снова, ещё сильнее и ещё отчаяннее, хотя ему всегда почему-то казалось, что этим чувствам должен быть хоть какой-то предел. Но его нет. Его попросту нет. Дураки говорят, что любовь живёт три года, но Такемичи категорически с этим не согласен. Любовь живёт столько, сколько люди позволяют ей жить в их сердцах, и если так, то сердце Ханагаки достаточно большое, чтобы любить Чифую ещё больше каждый новый день. Сегодня. Завтра. Пока они оба не состарятся. И даже тогда. Пухлые губы Чифую собираются во что-то сокровенное и почти неразличимое, когда он вполголоса произносит, не разрывая их драгоценного зрительного контакта:       — Я люблю тебя. И Такемичи в шаге оттого, чтобы просто расплакаться, и всё, что он может — это просто притянуть Чифую к себе для нового поцелуя. Слов будто слишком мало, чтобы сказать ему о том, насколько сильны на самом деле ответные чувства, и Такемичи хочет выразить их так, как только умеет.       — Я тоже, — тихо шепчет Такемичи.       — Что «тоже»? — смеётся Мацуно, хотя, конечно же, всё понимает. Исцеловать бы каждую ямочку на щеке Чифую, когда он улыбается, каждую морщинку на его лбу, когда он хмурится, пометить бы губами его скулы, нос и щёки. Оставить бы след на левом ушке с его любимой серебряной серёжкой и затем на виске, на его аккуратно выбритом затылке и тёмных волосах, которые так же, как и его собственные, собраны в дурацкий маленький хвостик.       — Я тоже тебя люблю. Каждое касание — это маленькое «люблю», и вместе они превращаются в одно большое и неустанно растущее трепетное чувство, которые молодые люди справедливо, как и всё остальное по жизни, делят друг с другом напополам. Чифую осторожно возвращает его в состояние равновесия, и несколько секунд Такемичи всё ещё шатается из стороны в сторону. У него немного кружится голова, потому что они достаточно долго маневривровали по кухне, а, может, дело было даже не в этом, а скорее в дурманящем влиянии самого господина Мацуно, который своей природной обаятельностью неизменно затягивал его в какие-то дурацкие затеи. Они молча обнимаются. И это одни из тех объятий, которые кажутся даже более близкими, чем занятия любовью или страстные поцелуи. Когда две души нараспашку наконец-то становятся единым целым. Где-то на улице отдалённо гремят праздничные салюты. На часах уже 0:00, Сочельник подошёл к концу, а это значит…       — С нашим пятым Рождеством, Такемичи, — Чифую утыкается в ложбинку прямо над самой ключицей.              — С нашим пятым Рождеством, Чифую.

И в этот момент они оба надеются, что пять — это только начало.