home

У Чифую и Такемичи есть небольшая традиция: когда у них обоих случается тяжёлый день, и сил не остаётся ни на готовку ужина, ни на другие бытовые дела, они заказывают еду из своего любимого ресторана и набирают ванну с большим количеством пушистой белой пены. Пока Такемичи всё подготавливает, Чифую решает вопрос с доставкой, а после также проходит в ванную, уже по дороге ослабляя свой чёрный галстук и расстегивая рубашку. Снимая оставшуюся одежду, он забирается первым и раскидывает руки по обе стороны их небольшой ванны.       — Мичи, ну сколько можно? Иди уже ко мне, — он в который раз нетерпеливо окликает своего молодого человека, пока тот неторопливо стягивает с себя футболку. Такемичи совершенно никуда не спешит, делает всё медленно и размеренно, как будто у него в распоряжении есть всё время мира, что, конечно, отчасти правдиво, а Чифую отчаянно борется с желанием затащить его к себе прямо вот так — в наполовину снятой штанине, в одном лишь носке — и обнять так крепко, насколько позволят собственные силы.       — Не-а. Вода ещё горячая, — собирая всю их одежду и бросая её в корзину для грязного белья, Такемичи только с улыбкой мотает головой.       — Та-ке-ми-чи, — уже настойчивее протягивает Чифую, намеренно сладко и по слогам, с долей издёвки, как умеет только он один. — Давай же, иди сюда, — и следом честно признаётся: — Я жутко соскучился. Он складывает руки на краю ванны и укладывает поверх них свою голову, призывно облизывая губы. Его хитрые зелёные глаза безо всякого стеснения скользят по любимому телу — нагому, неидеальному, но всё же по-своему красивому — и нарочно останавливаются в некоторых местах, заставляя ушки Такемичи чудно краснеть, а его самого — беззлобно закатывать глаза. Чифую обожает моменты, когда может смущать его и так свободно им наслаждаться. Приятней становится вдвойне, когда его маленькая собственическая часть напоминает ему о том, что он единственный, кто может этим любоваться. Минуту спустя Такемичи наконец-то подаёт ему свою руку. Чифую целует тыльную сторону его ладони, изрезанную шрамом, и касается губами тонкого запястья — мягко и нежно, с особой, трепетной осторожностью — прежде чем позволяет Ханагаки устроиться меж своих ног и прижаться спиной к своей груди. Чифую вздыхает и расслабленно прикрывает глаза. Он дома. Наконец-то. Тело Такемичи, разгорячённое от набранной воды, умиротворяет и дурманит одновременно. Сумасшествие. Ханагаки вытягивает свою шею и немного приподнимает голову, открывая глаза, чтобы внимательно посмотреть на Чифую. «Красивый», — думается ему. Взгляд чертит короткую линию от зелёных глаз Мацуно к его губам — это молчаливая просьба, и Чифую знает его достаточно, чтобы больше ничего о чём не спрашивать. Он молча наклоняется и прижимается своими губами к родным губам. Руки Такемичи тянутся к его шее и затылку, призывая ещё больше сократить расстояние. Поцелуи спускаются от скулы до подбородка, а от него — вниз по шее до самого плеча.       — Тебе хорошо? — заботливо спрашивает Чифую, наклоняясь к самому уху. Его голос глухой и хриплый. Губы едва касаются кожи, обтягивающей ушную раковину, и горячее дыхание будоражит сознание. — Вода не слишком горячая?       — Мгм… Н-нет? Не знаю… — мужчина даже не может представить свои чувства в виде связного слова, но даже так Мацуно остаётся вполне себе удовлетворён его ответом. Чифую ведёт ладонью по воде, зачерпывая её пригоршнею, и обдаёт ею бёдра Такемичи. Его худощавые пальцы ненароком задевают их при этом движении и ведут непродолжительные линии на внешней и внутренней стороне. Такемичи ёрзает на месте и едва слышно хихикает.       — Щекотно же, Чифую. Мацуно нагло усмехается. И, конечно, не собирается останавливаться. Уже скоро они меняются местами: руки Такемичи, скользкие от ароматического масла, медленно скользят по спине и плечам Чифую и методично растирают напряжённые мышцы. Чифую вздыхает. Почти что стонет от сладкого удовольствия. Больше всего на свете Ханагаки нравится просто наблюдать за ним со стороны: как он откидывает голову назад, выгибая при этом свою красивую шею, как расслабленно прикрывает глаза и едва заметно улыбается краешками губ. Хрипит непродолжительное: «Да, вот здесь, пожалуйста», — и поворачивается, чтобы обменяться продолжительным поцелуем. Шампунь пенится, когда Такемичи мягкими массирующими движениями втирает его в голову Чифую. Трёт и чешет его за ушком, как послушного котёнка, и с помощью пены выделывает из волос смешные фигурки. Хихикает точно по-детски, и Мацуно, конечно, не остаётся в долгу — и уже через пару минут на кудрявой макушке Такемичи, и без того находившейся в жутком беспорядке, появляется огромная пенная корона. Они выбираются из ванны распаленные и очень довольные. Приятно уставшие. Обтирают друг друга полотенцами и помогают одеваться. Чифую надевает шорты и какую-то старую рубашку из шкафа, а Такемичи по-хозяйски забирается в одну из его оверсайз-футболок. Она ему не намного выше колена, и в ответ на укоризненный взгляд Мацуно Такемичи трижды повторяет, что ему и так будет вполне тепло. Включается фен, Такемичи наносит гель и терпеливо сушит его волосы, с тем же вниманием и заботой расчёсывая каждую тёмную прядь. Он при этом всегда целует затылок и мочку левого уха — уже пустую, без излюбленной серебряной серёжки: Чифую всегда снимает её перед этим. Они забираются вместе под плед, и Такемичи, уже конечно порядком замерзший и скрипящий зубами, прижимается к Мацуно всем телом и по-кошачьи утыкается носом в крепкую грудь. На фоне какой-то фильм, который они смотрят только отрывками, они говорят о чём-то пустом и довольно неважном, о работе, ремонте и доме. Немного о свадьбе, потому что Такемичи вдруг надумал сменить причёску, и Чифую — не то что с упрёком — первым делом немного над ним смеётся: «Никакого начёса, слышишь? Я тебе не прощу». Такемичи слегка обижается, но, конечно, совсем ненадолго. Пике-Джей, обделенный вниманием, очень быстро находит их в небольшой гостиной и решает составить компанию: подбивается Такемичи под бок, сворачивается маленьким пушистым колечком и уже очень скоро засыпает. Мужчины снижают свой тон почти что до минимума, чтобы случайно не разбудить любимого питомца. Они-то знают: он тоже по ним скучал. Холодные пальцы мягко скользят под одеждой, вычерчивая бессмысленные узоры, губы соединяются и размыкаются, чтобы через мгновение снова сойтись. Такемичи любовно кусает его в плечо и за щёку — дурная привычка — и Чифую в отместку щипает его за бок. Они не говорят друг другу «люблю», только не вслух — просто обнимают покрепче, путаясь ногами, руками, телами, не заботясь совсем о болящей на утро шее и уже давно немолодой спине, и вскоре тоже крепко засыпают. Может, и дом — это не место вовсе. Может, он бы остался домом и где-то в другом месте. В их новом двухэтажном доме, в старой комнате Чифую, где они впервые поцеловались, или в тёмном переулке недалеко от центра, где они, изрядно побитые, однажды сумели признаться друг другу в любви. Может, дом — это просто люди. Ты и я, согретые теплом друг друга, разделяющие на двоих один старый скрипящий диван, неубранные кружки на кофейном столике и играющий фоном фильм, который они видели уже целую сотню раз. Может, дом — это просто то, что они создали вместе. И совсем необязательно что-то материальное.