home

Когда Чифую открывает дверь своими ключами, то первым делом кричит «я дома», чтобы привлечь внимание Такемичи. Он обычно учится в спальне или готовит что-то на кухне, но на этот раз в их квартире почему-то подозрительно тихо и — что куда страннее — очень и очень темно. Может, Такемичи все-таки слишком устал и сегодня решил лечь спать без него? Мацуно уже тянется, чтобы щёлкнуть выключателем, когда замечает, что свет в коридоре всё-таки есть, пусть и слегка приглушённый: множество свечей расставлено вдоль двух стен в подобии кривоватой дорожки, призывно тянущейся до самой двери в спальню. Ох. Кажется, кто-то решил поиграть с ним в кошки-мышки? Чифую нетерпеливо усмехается. Он стряхивает пальто и небрежно накидывает его на крючок, прежде чем сбросить с себя ботинки и медленными шагами проследовать в сторону спальни.       — Такемичи? — мягко зовёт он.       Но на зов, к его большому удивлению, снова никто не откликается. Он заходит в такую же тёмную комнату и доходит ровно до середины, когда за спиной вдруг слышится томный, изнемогающий шёпот:       — Я ждал тебя, Чифую. От того, как он произносит его чёртово имя, вся кожа в один момент покрывается сотней мурашек. Мацуно осторожно оборачивается и в ту же секунду напрочь теряет дар речи, когда его возлюбленный медленно закрывает дверь в коридор своей спиной. Не оставляет путей к отступлению.       — У меня есть для тебя сюрприз, — хитро протягивает он, не отрывая от Чифую своего внимательного взгляда.       — Правда? — Мацуно чувствует, как воздух в комнате стремительно накаляется. И он призывно облизывает губы. — И какой же? И Такемичи, мать его, ухмыляется. Его голубые глаза, которые Мацуно так привык видеть добрыми и мягкими, теперь же по-звериному сверкают. Они блуждают по его одетому телу почти безо всякого стеснения и, кажется, мысленно уже снимают с него рубашку. Хотя, стоит отдать Такемичи должное: Чифую ведь смотрит на него точно так же, если не в разы извращённее. И разве можно смотреть иначе на любимого человека, который выглядит так горячо? Волосы Такемичи по-новому уложены на бок с долей присущей ему небрежности, белая рубашка расстёгнута почти наполовину и обнажает верхнюю часть его торса, а также длинную шею с тонкой серебряной цепью. Чифую борется с желанием ухватиться за неё и впиться губами в родные губы. Но он терпит лишь для того, чтобы дать любимому фору. Это явно игра на слабо, а Мацуно уж точно не тот, кто сразу с порога начнет разбрасываться всеми козырями. Такемичи подходит к нему маленькими, мучительно медленными шагами. Его проворные пальцы до конца развязывают галстук и медленно стягивают его с шеи. Он тут же наматывает его на свой кулак. Чифую хочет спросить, зачем, но Ханагаки резко толкает его на кровать и, не позволяя подняться, тут же забирается сверху. Он целует развязно и даже по-своему грубо, не давая Чифую вставить ни слова. И другой мужчина настолько растворяется в этих ощущениях, что даже не сразу осознаёт, как его рубашка уже оказывается снята и отброшена в сторону, а сам Такемичи ловко заводит руки ему за голову и привязывает их к спинке кровати с помощью галстука.       — Ха? Что ты-… — Чифую понимает, в каком положении он оказался, только тогда, когда Такемичи отстраняется, чтобы посмотреть на него с довольной и наглой ухмылкой. Чифую дёргает руками, но безуспешно — узел достаточно крепкий. — Это был отвлекающий манёвр?       — И ты на него повёлся, — гордо отвечает Ханагаки, поудобнее устраиваясь между ног у Мацуно.       — Как ты научился делать такие узлы? — интересуется Чифую. И, кажется, ответ возбуждает его ещё сильнее.       — Поверь мне, я очень долго практиковался. Такемичи наклоняется и снова целует его, но на этот раз очень коротко, почти невесомо, с желанием раздразнить еще больше тянущегося навстречу Чифую. Он просит о большем, он изнемогает от недостатка прикосновений, и Ханагаки верно спускается ниже, к шее, чтобы оставить там несколько маленьких поцелуев. Он чертит короткую линию от конца подбородка до самого кадыка, по которому тут же проходится языком, точно зная, что Мацуно это понравится. Это движение кажется нежным и даже вполне себе ласковым, но ровно до тех пор, пока Такемичи не отступает немного в сторону и не втягивает в рот небольшой участок кожи. Чифую шипит на него почти по-кошачьи — непонятно: от боли или от удовольствия — и Ханагаки тут же отпускает, чтобы зализать оставленный след. И, конечно, через мгновение укусить его снова, уже чуть ниже, и снова, снова, сделать так дважды и трижды, чтобы в итоге уткнуться носом в шею и вдохнуть полной грудью запах чужого одеколона. Его руки нащупывают соски Мацуно, пока рот жадно исследует губы. Эти хаотичные движения даже сложно назвать поцелуем — это просто базовая потребность касаться, даже если из головы уже напрочь выбиты последние крохи рассудка. Такемичи убирает свои руки от груди, чтобы через мгновение коснуться розовых бугорков губами. И пока он горячо ласкает один, заставляя Чифую залпом ловить кислород, его пальцы уже вовсю массируют другой.       — Такемичи… — Чифую, дергаясь, выгибается в пояснице. Всё его существо тянется навстречу Такемичи: он хочет схватиться руками за эти чёрные волосы, хочет коснуться, хочет заставить этот поганый грязный рот делать то, что он пожелает, но из-за дурацкого галстука на его руках он даже не может нормально пошевелиться. И это так раздражает. Такемичи же, напротив, кажется очень довольным таким положением дел. Он наслаждается каждым мгновением, он упивается этой сладкой беспомощностью, как упивается своей властью, своей безнаказанностью. Он наблюдает за тем, как любимый Мацуно отчаянно трепыхается, пытаясь выбраться из его западни, но вместо этого только бессмысленно ёрзает на постели. При этом член в его штанах нечаянно трётся о пах Такемичи, и он рычит ещё сильнее, злее, отчаяннее, потому что желание с каждой минутой становится невыносимо большим. Чифую повторяет то же движение, чтобы прервать прелюдию, куда больше похожую на самую настоящую пытку, и обратить на себя хоть немного драгоценного внимания Такемичи. Однако, это не приносит нужного результата. Ханагаки действительно останавливается, но только чтобы оценивающе взглянуть на полуобнажённое тело Мацуно перед собой и снова облизать и без того уже влажные губы.       — Развяжи меня, — задыхаясь, требует Мацуно.       — Ещё чего, — ухмыляется Такемичи. Он приподнимается, чтобы подползти к Чифую поближе и насмешливо бросить, глядя прямо ему в глаза: — Ну и где же вся твоя хвалёная выдержка? Неужели, тебя так легко сломать, Мацуно?       — Развяжи меня, блять, немедленно, — он почти уже хрипит от изнеможения. Пытается быть упрямым, грубым, настойчивым, не просить и не умолять — требовать своего, но, кажется, Такемичи не готов идти на уступки. — Развяжи, Такемичи, ради бога! Такемичи молчит всего пару секунд, словно действительно размышляет, прежде чем влажно смеется. Он склоняется к лицу Чифую почти вплотную, обжигая его губы своим дыханием, и нарочито медленно тянет:       — Да ни за что. Пробегается холодными пальцами по голому торсу, заставляя другого выгибаться в такт проделанным движениям.       — Сегодня ты будешь делать только то, что я тебе скажу. Уяснил? И, может, я вознагражу тебя за это. И Чифую — надо же — всё-таки затыкается.       — Вот видишь, партнёр, — замечая такую реакцию, Такемичи снова усмехается. Его всегда ясные глаза теперь кажутся такими беспросветно чёрными, что на мгновение Мацуно даже не узнает в мужчине напротив своего Такемичи. — Ты можешь быть таким послушным, если захочешь. Такемичи проводит рукой по уже очевидному выступу в штанах Чифую. Без особо смысла, знаете ли, он даже несильно надавливает. Нарочно цепляет пряжку ремня и зубами — застёжку маленькой молнии, прежде чем полностью освобождает Мацуно от лишней одежды. Он мягко подталкивает его, призывая расставить ноги пошире, и с особой лаской оглаживает ладонями внутреннюю часть бедра. Губы быстро сменяют руки: Ханагаки оставляет мокрые следы от колена до самой промежности, чтобы в конечном итоге лизнуть языком основание члена и старательно провести по нему снизу вверх. Он слышит, как Чифую рвано вздыхает и дёргается, с силой подталкиваясь бедрами, и снова повторяет то же движение.        — Тише, Чифую, ты такой нетерпеливый. На третьем круге он неглубоко берёт головку в свой рот и только немного поддаётся вперёд. Словно на пробу.              — Т-та… — только и удаётся вымолвить Чифую, когда Такемичи без всякого предупреждения берет его несколько глубже и ускоряет темп. Руки непроизвольно тянутся к голове и крепко сжимают волосы на темноволосой макушке. — Господи… Т-Такемичи, пожалуйста… Чифую — ни разу не набожный — повторяет «господи» как минимум трижды, когда вдобавок к тому, чтобы просто сосать его член, Такемичи начинает перекатывать его яйца в своих худощавых пальцах. Это похоже на сумасшествие. Но Мацуно — заложник по доброй воле, и ему остаётся только приподнимать свои бёдра, согласно движениям Такемичи, тем самым заставляя его принимать себя быстрее, сильнее и глубже. Как он того хочет. А Чифую хочет только спросить, где он, чёрт возьми, так научился, но в голове — пустота да и только, а на губах не остаётся ничего, кроме полустона-полумольбы в виде единственно верного слова: «Такемичи…». Он и не понимает, что кричит это вслух, кричит в пустоту их маленькой спальни, когда Такемичи лишает его возможности кончить и вместо этого просто затыкает ему рот поцелуем. Чифую чувствует на своих губах что-то скользкое, липкое и едва ли сладкое, но покорно принимает всё без остатка. Он завороженно наблюдает за тем, как Такемичи поспешно и слегка неуклюже стягивает с себя рубашку, штаны и нижнее белье, оставаясь полностью голым, как он старательно прикладывается губами к его входу, захватывая его, кусая и медленно растягивая. Чифую чувствует внутри себя его чёртов язык, но, прежде чем успевает хоть что-то сказать по этому поводу, его место уже занимает что-то более крупное и горячее, что настойчиво толкается внутрь него и явно не требует разрешения. Такемичи подхватывает его под ягодицы и подтягивает ближе к себе, чтобы было удобнее. Его движения поначалу медленные, но с каждым разом они становятся всё точнее и глубже — бьют Чифую по самому сладкому месту, и он ворочает головой в разные стороны, не зная, куда и деться от всего потока обрушившихся на него эмоций.       — Посмотри на меня, — требует Ханагаки, и что-то в его тоне вынуждает Мацуно слепо подчиняться каждому слову. Он глядит на него из-под взмокшей, прилипшей ко лбу чёрной чёлки, глядит рассеянно и даже немного смутно, потому что силы уже на исходе. Толчки становятся быстрыми, беспорядочными, и пальцы Такемичи так сильно впиваются в его бёдра, что это даже немного больно. Но эта боль попросту мизерная по сравнению со всем, что Чифую чувствует прямо сейчас. Она не стоит ни цента. И, ради бога, пусть Такемичи всегда будет так держать его в своих руках.       — Такемичи… — Чифую хочет намертво вцепиться пальцами в простынь и одеяло, до боли впиться ногтями в тонкие плечи Ханагаки или прикусить зубами подушку. И умолять: — Такемичи… Пожалуйста, Такемичи… Пожа-… Ай! — темп ускоряется, Такемичи отпускает и опирается руками по обе стороны от его головы, прижимаясь всем телом, его серебряная цепочка бьёт Чифую по щеке, и он уже не стонет — заикается и скулит, когда каждый новый толчок ощущается, подобно взрыву тысячи петард внутри его тела. У него дрожат ноги и сводит челюсть, и он хрипит уже в каком-то бреду: — Т-та… Ах! Т-Такемичи, я… Я сейчас…       — Ещё нет, Чифую, — шепчет он, его голос заметно смягчается. Они соединяют губы, насколько это представляется возможным в перерывах между рваными стонами, и Такемичи хватает рукой его член, начиная накачивать его для очередного усиления ощущений. — Ещё немного. потерпи ещё немного.       — Такемичи, — но Мацуно забывает значение всего, что не звучит как имя его партнёра. — Мичи… Мичи, прошу… Чифую кажется, что у него плавится мозг, когда узел внизу живота сжимается до предела и всего внезапно становится много — так много, что ему попросту нечем дышать, и он дёргается так сильно, как только может, что наконец-то рвёт собственный галстук, до сих пор удерживающий его у спинки кровати. И вот она. Долгожданная свобода. По животу уже растекается белая сперма, Чифую дышит тяжело и часто. Он грубо хватается пальцами за цепочку и тянет любимого на себя, целует похабно и влажно, позволяя и ему вслед за ним самим достигнуть своего предела. Мужчина вырывается из него наружу и ещё недолго нависает сверху, пока последние силы наконец не кончаются, а мышцы не сводит судорогой, и Такемичи обессиленно не падает на его обнажённую грудь. Они находят руки друга почти вслепую, точно наощупь и, конечно, сразу переплетают пальцы. Такемичи бессмысленно трётся щекой о его плечо. Так нежно-нежно на контрасте со всем, что происходило раньше, теперь уже в поисках тепла и знакомой ласки.       — Сумасшедший, — устало улыбается Чифую, пытаясь восстановить нормальное дыхание. — Ты сумасшедший придурок, ты слышишь? И Ханагаки слышит. Когда придвигается ближе и устраивается прямо на груди у Чифую, он слышит, как безумно быстро и громко стучит его любимое сердце. И это, признаться, куда лучше любой награды.