home

Чифую опирается плечом на дверной косяк, с улыбкой наблюдая за тем, как его горе-партнёр вот уже целых пятнадцать минут возится с каким-то несчастным фартуком. Пыхтя, кряхтя и ругаясь сразу в один момент, Такемичи неуклюже шевелит затёкшими пальцами у себя за спиной, в который раз пытаясь соединить потрёпанные жизнью завязки в подобие симпатичного бантика. Безрезультатно. От чрезмерного сосредоточения у него на лбу выступает пот, его всегда улыбчивое лицо искажается в нелепой гримасе, демонстрируя всю степень его напряжения, а кончик его языка то и дело норовит выскользнуть у него изо рта, чтобы прижаться к правому уголку губ. Чифую ненароком задумывается, не разминирует ли Ханагаки какую-то бомбу прямо в этот момент, потому что надевать самый обычный фартук с такими страданиями нужно ещё постараться. Он даёт Такемичи ещё пару штрафных секунд на проявление самостоятельности, терпеливо выслушивает всю серию тяжёлых вздохов вперемешку с ругательствами, которые неизменно заканчиваются обречённым и полным разочарования зовом о помощи, после которого он быстро оказывается у него за спиной и спасает от нового поражения. Ловкость рук и совсем никакого мошенничества: всего-то и нужно, быть собранным и спокойным, когда делаешь оборот через тонкую талию и завязываешь из лент небольшой узелок чуть выше чужой поясницы. Движения знакомые, но осторожные, ладони тёплые — они некрепко сжимают бока, проверяя посадку, а после плывут чуть ниже, чтобы пригладить вздёрнутые края. Голос глубокий и мягкий, он вырывается из груди Мацуно с небольшой хрипотцой, когда его губы складываются в понятный вопрос:       — Не туго? Чифую слышит в ответ негромкое, но интуитивно понятное бормотание — что-то между благодарным ворчанием, «не-а» и «да я и сам бы справился». Такемичи едва запрокидывает голову, получает смазанный поцелуй в нос за то, что он просто стоит здесь такой хороший, и весь груз предыдущих страданий мгновенно оставляет его напряжённые плечи. Расслабляются хмурые брови, залёгшая между ними морщинка незамедлительно превращается в ровную кожу. Такемичи улыбается ему полусонной нежной улыбкой — и Чифую улыбается тоже. Обнимает покрепче, прижимая к своей груди, утыкается носом в родную макушку. Вдыхает знакомый запах. Ничего особо изысканного: смесь пота, нагло сворованного у него геля для душа и одеколона, которым он пользуется, наверное, лет с двадцати, и то потому, что на какой из праздников ему зачем-то его подарили. Но Чифую по-прежнему нравится. А эти тёмные волосы… Ей богу, хуже самого страшного взрыва на макаронной фабрике, торчащие в разные стороны и жутко лохматые после дневного сна, а на правой щеке виднеется розовый след от подушки — две небольшие параллельные линии с отпечатком узора их новых наволочек. Чифую зацеловал бы эти сладкие щёки с огромной охотой и, пользуясь случаем, утянул бы мужчину в объятья до самой ночи, если бы не заранее оговорённый план. Такемичи и его предложение скоротать их пятничный вечер за спонтанным домашним свиданием. Звучало заманчиво, особенно если не брать в расчёт накопившуюся за день усталость. И, конечно, тот факт, что примчавшемуся с горой продуктов Чифую посчастливилось найти своего жениха беспечно уснувшим на диване в гостиной, да ещё и в обнимку с котом. Поразительно возмутительное зрелище. Теперь же Такемичи стоит перед ним, то ли мирно досыпая в тепле объятий, то ли пытаясь вспомнить, какой сейчас год и зачем его вообще приволокли за ручку на эту кухню. Когда он поворачивается к Чифую лицом, на передней стороне его дурацкого фартука красуется не менее дурацкая надпись. «Kiss the cook». И каждый раз, видя её, Мацуно оказывается на перепутье: где-то между очередным закатыванием глаз и приглушённым ласковым смехом, плавно перетекающим в немедленное выполнение требования. И, как бы сильно ему ни хотелось иметь второе, он всегда выбирает первое. Просто потому, что может, а ещё потому, что отказывать себе в удовольствии поиздеваться над едва соображающим Такемичи — это самое настоящее преступление. Удивительно, но даже спустя столько лет Ханагаки остаётся верным себе и своему исключительному вкусу в одежде. И если Чифую всё-таки удалось снабдить его повседневный гардероб некоторыми базовыми позициями, которые с успехом можно было бы носить как угодно и с чем угодно и при этом всегда выглядеть хорошо, сломить бесконечную любовь Такемичи к нелепым принтам и не менее идиотским надписям на одежде оказалось задачей абсолютно невыполнимой. Именно поэтому в их общем шкафу была даже выделена отдельная полка для этих шедевров дизайнерской мысли — подальше от людского взора, а, в особенности, от взора Мицуи, которого наверняка хватил бы какой-нибудь приступ, а то и несколько приступов сразу, если бы Такемичи вдруг попросил позаимствовать что-то из его гардероба в качестве вдохновения для их свадебных нарядов. Хотя, признаться честно, и этот хаотичный стиль Чифую всё равно любил. Любил ничуть не меньше, чем эти спутанные волосы, чем этот запах и этот очаровательный сонный голос. И даже этот не особенно примечательный фартук занимал в его жизни отнюдь не последнее место. Примерно через три месяца после начала их отношений Такемичи купил его в одном из небольших магазинчиков недалеко от места своей подработки — какого-то непонятного цвета, с жутко неудобными завязками и размером минимум на два больше того, что он обычно носил. Урвав его с боем у какой-то несчастной старушки, он ещё долго хвастался Мацуно по телефону, крутился перед камерой и восторгался деталями, пока подперевший щёку Чифую наблюдал за ним по ту сторону экрана, внимательно слушая и умиляясь его болтовне. «Зачем тебе вообще этот фартук? Ты ведь даже не любишь готовить», — спросил он его тогда, не уставая поражаться способности Такемичи покупать абсолютно ненужные вещи и стопками складировать их в своём шкафу. «Зато готовить любишь ты», — ответил он в своей беззаботной манере. С зубастой улыбкой, в которую невозможно было бы не влюбляться снова и снова, и хорошо знакомым Чифую заливистым смехом. — «А я уж очень люблю составлять тебе компанию». А Чифую просто любил Такемичи. И даже если бы его нарядили в картофельный мешок и присыпали сверху земелькой в качестве дополнения образа, для Мацуно он всё равно бы был самым красивым мужчиной на свете. Этот же фартук Такемичи впервые надел, когда Чифую позвал его в гости — уже официально, в качестве (на минуточку!) парня , а не просто лучшего друга. Изначально они планировали провести этот день в парке аттракционов, набивая животы под завязку газировкой из автоматов, сладкой ватой и различными уличными закусками. Но погода неожиданно испортилась, и Чифую не нашёл ничего лучше, чем предложить Такемичи провести время у него дома, готовя что-нибудь вместе. Уговаривать его не пришлось: уже через час, заляпав всё, что можно было бы заляпать, и исчерпав с избытком весь энергетический ресурс, Такемичи по-хозяйски раскинулся на столешнице, лениво потягивая колу из банки и раздавая по сторонам указания, что и как Чифую следовало бы нарезать и в каком порядке добавлять ингредиенты. Конечно, куда же без этого. Со временем домашние свидания вошли у них в привычку и превратились в маленькую семейную традицию. Этот фартук Такемичи носил и теперь, после почти шести лет отношений. И, поверьте многолетнему опыту Мацуно, готовить лучше за это время он так и не приноровился, хотя сказать, что это было именно так — значит, приуменьшить масштаб катастрофы. То, как безжалостно этот парень кромсает овощи, стабильно путает сахар с солью и добавляет приправы, руководствуясь исключительно собственной (плохой) интуицией, наверное, привело бы в ужас любого, кто хоть раз готовил что-то сложнее яичницы. А ещё у Ханагаки совершенно не было чувства времени — это было причиной, почему Чифую ещё ни разу за столько лет так и не удалось поесть нормальной курочки в свой День Рождения. По крайней мере, без этой ароматной угольной корочки. Иногда у Такемичи вполне сносно получалась выпечка. По настроению. Когда не было магнитных бурь и ретроградного Меркурия. Или чего-нибудь ещё, что могло бы потенциально повлиять на качество готового продукта. Но лучше всего у Такемичи получалось быть инициатором их домашних свиданий. Он любил с особым трепетом планировать это время, выбирать удобный день для них двоих, искать незамысловатый рецепт и клеить на холодильник ярко-розовый стикер со списком продуктов и надписью «Ты, я, Пике-Джей и домашнее свидание. Не опаздывай! Люблю!». Это позволяло ему чувствовать себя на своём месте. Вернее, чувствовать себя очень счастливым — особенно в те моменты, когда он невзначай просил Чифую перевести надпись на фартуке или находил повод, чтобы украсть один коротенький поцелуй. А может, и не коротенький. А может, далеко не один. А может, и не поцелуй вовсе, а немного крема прямо с верхушки торта или половинку хрустящей морковки с разделочной доски. Впрочем, это уже детали.       — Ты знаешь, что больше болтаешь, чем помогаешь? — без упрёка замечает Чифую, когда его горячо любимый Такемичи, окончательно проснувшийся лишь к середине готовки и как всегда уже через час оставивший разделочную доску с размазанными по ней помидорами бесхозно лежать на тумбе, подтягивается на руках и ловко забирается на ближайшую к Мацуно столешницу. Лениво болтая ногами, он со знанием дела пересказывает ему последние сплетни с места учёбы или с заумным видом читает состав какой-то крупы, пытаясь выстроить хоть какую-то видимость бурной деятельности. Ему вообще-то было поручена ответственная миссия: нарезка овощей для зажарки, а затем — заготовка теста для маффинов. Из всего этого продолжительного списка своих обязанностей Такемичи успешно справился только с одним — расплескать всю тару со смесью муки и яиц по их крохотной кухоньке, а вдобавок ещё и измазаться самому.       — Это называется «создавать настроение», — учтиво поправляет он, протягивая пальцы к тарелке с жареной курочкой, чтобы ловко умыкнуть из неё парочку оставшихся без присмотра кусочков. Чифую цокает и легонько шлепает его по руке, в ответ на что Такемичи закатывает глаза, мол, «ну, не так уж сильно мне и хотелось!», и с обиженным видом, будто у него отобрали последнюю в жизни тарелку риса, возвращает украденное обратно в тарелку. — Я, знаешь ли, своего рода… идейный вдохновитель. Что-то вроде музы. Это почётная роль.       — Или ты просто бездельник, — ласково возражает Мацуно, качая головой с мягкой любящей улыбкой. Проходит не больше минуты, прежде чем он самостоятельно берёт из миски кусочек курочки (побольше да посочнее) и приближает его ко рту Такемичи, который в ответ на это послушно открывает рот и, с аппетитом облизываясь, едва ли не откусывает Чифую половину пальца, уплетая положенное ему лакомство. У него под ногами жалобно мяукает Пике-джей, но Ханагаки машет ему рукой, с прискорбием сообщая, что в этот раз ему совсем ничего не перепадёт. Чифую и так ругается, что он кормит беднягу вдвое больше положенного, не в силах устоять перед этим несчастным умоляющим взглядом.— А ещё нахлебник. Готовлю я один, а есть это будем вдвоём. Как-то несправедливо выходит, тебе не кажется?       — Почему же несправедливо? — с набитым ртом удивляется Ханагаки, наблюдая за тем, как раздосадованный и явно не намеренный мириться с их неподобающим поведением Пике-Джей удаляется в сторону гостиной. Такемичи слегка наклоняется, чтобы уложить подбородок на плечо сосредоточенного Чифую, его рука снова тянется к миске, повторяя прежние движения Мацуно, но на этот раз, чтобы угостить его самого. — Я считаю, что каждый должен делать то, что у него получается лучшего всего: я держу руки подальше от того, что потенциально может привести к отравлению или возгоранию, и говорю тебе, какой ты у меня чудесный и замечательный, а ты… Ну, ты делаешь всё остальное. И готовишь. Между прочим, вкусно готовишь. А ещё не даёшь мне умереть с голоду. По-моему, ты большой молодец.       — Конечно, я молодец, — он усмехается, довольный и как всегда позволяющий Такемичи бесстыдно к нему подлизываться. Вес его подбородка на крепком плече, тёплое дыхание, спрятанное в изгибе шеи, его коварная, но жутко очаровательная мордашка, которой он простил бы всё, что угодно — и Чифую повержен. Снова. Окончательно и бесповоротно. Он сдаётся и протягивает руку, чтобы ущипнуть Такемичи за измазанную мукой правую щёку. — Хорошо же ты устроился. Нигде не жмёт? Ну, знаешь, совесть и всё такое, у нормальных людей обычно бывает. Вполне неплохая штука. Никогда не пробовал пользоваться?       — Я пользуюсь, — заверяет его Такемичи, всё также ластясь к его плечу. — Просто не так часто, как тебе бы хотелось.       — То есть, почти никогда? — с усмешкой уточняет Мацуно.       — То есть, вообще никогда, — улыбается Ханагаки в ответ. Он поджимает губы и слегка нетерпеливо тянет Чифую за рукав домашнего свитера. — Фую, а ты там скоро? Я уже есть хочу. И будто в ответ на это пространство между ними наполняет глубокий урчащий звук.       — Для того, кто «создаёт настроение» и постоянно отвлекает вместо того, чтобы помогать, ты как-то слишком много хочешь, — смеётся Чифую. Он смиренно откладывает лопатку, которой прежде усердно помешивал на сковороде овощи для удона, и поворачивается к Такемичи лицом. Его руки опускаются на столешницу по обе стороны от его бедер, а улыбка превращается в дразнящую ухмылку, стоит Чифую только привычно щелкнуть его по носу. — Надеюсь, ты в курсе, что домашние свидания на кухне предназначены для того, чтобы вместе готовить? А не для тех вещей, которыми ты обычно тут занимаешься.       — Не может быть, — театрально вздыхая, Такемичи категорично со мотает головой. Уже выученными движениями он обнимает Чифую за шею, его ноги обхватывают его поясницу, чуть крепче прижимая его к себе. — То есть, мой умелый флирт и неоценимая помощь в подготовке нашего свидания не вошли в список моих достижений?       — Умелый флирт? — Чифую не может удержаться от нового смеха. То количество забавных глупостей, которое Такемичи может извлечь от своего милого рта, никогда не переставало его удивлять. — Тебе лет-то столько, ловелас? Не поздновато ли пытаться меня закадрить?       — Теперь ты ещё и старым меня называешь, — дуется Ханагаки, с шутливым укором качая головой. — Как невежливо.       — Ой, я прошу прощения, — щебечет Чифую, наклоняясь и на несколько секунд прижимаясь губами к губам Такемичи, немного масляным и пахнущим приправами от съеденной им жареной курочки. Отстраняясь, он шепчет с совершенно невинным видом: — Каюсь, мне просто ужасно стыдно.       — Охотно верю, — улыбается Ханагаки. Он немного выпрямляется, когда тянется «за добавкой» и захватывает его нижнюю губу в медленном неторопливом поцелуе. Руки Чифую почти в тот же момент оказываются лежащими на его талии. Он слегка запрокидывает голову, когда любопытный рот Такемичи с особым энтузиазмом исследует место, где острая линии челюсти переходит в такой же выразительный подбородок, а затем спускается вниз по тонкому изгибу шеи, ненадолго прерывающемуся лишь в области кадыка.       — А я же говорил, — бормочет Чифую немного бессвязно. Его голос звучит чуть ниже обычного, когда он пытается уцепиться за последние жалкие крохи своего ускользающего самообладания. — Домашние свидания предназначены определённо не для тех вещей, которые ты обычно здесь вытворяешь.       — Неправда, — соблазнительно мурчит он ему на ушко, едва задевая губами блестящую серебряную серьгу. — Именно для этого они и предназначены. По-твоему, почему я их так люблю? — Он на мгновение отстраняется, чтобы указать на надпись на своем фартуке. — У наших домашних свиданий есть лишь одно золотое правило. И оно написано прямо здесь. Поцелуй. Повара. И Чифую не собирается спорить. Он ведёт примерно трёхсекундную внутреннюю дискуссию о том, как один человек может быть таким абсолютно непосредственным и в то же время таким чертовски сексуальным, но не приходит к ответу. И, честно говоря, он оказывается совершенно не нужным, когда холодные лягушачьи руки Такемичи забираются под ткань его тяжелого свитера в попытке немного согреться.       — Ну, и что же мне с тобой делать? — вопрос, естественно, риторический. Чифую хрипло выдыхает, чувствуя каждой клеточкой тела, как подушечки этих знакомых пальцев играют на его коже незатейливую мелодию. Он чувствует каждое легато и стаккато, плавные движения, чередующиеся с более резкими, он чувствует крещендо, когда внизу живота начинает ощутимо теплеть, и сердце клокочет как обезумевшее. И Мацуно быстро сдаётся, усеивая короткими влажными поцелуями это его до глупости довольное лицо. И он уже не говорит — лишь торопливо шепчет ему в губы: — Если мне не изменяет память, минуту назад ты вроде как причитал, что очень хочешь есть. Сам же потом будешь жаловаться, что я тебе не даю.       — Обязательно буду, — тяжело дыша, соглашается Такемичи. Он слегка подвигается, пытаясь найти удобное положение, и случайно скидывает на пол пластмассовую тару с мукой. — Но только потом. А сейчас иди ко мне, хорошо? Я забыл сказать, что вообще-то жутко соскучился. Чифую невероятно покладистый, когда дело касается просьб Такемичи, поэтому он отвлекается лишь на мгновение, чтобы выключить третью по счёту конфорку и переставить на соседнюю их недоваренную лапшу. Он поднимает руку и гасит тусклый рассеянный свет над плитой, а затем возвращается на прежнее место между ног Ханагаки, наклоняется и прижимается лбом к другому вспотевшему лбу. Его палец касается кожи и с особой осторожностью стирает с левой щеки едва заметный след от муки.       — И я соскучился, Такемичи. Очень. Их губы соединяются снова, уже смелее, отчаяннее, руки бессознательно ищут, за что зацепиться, ищут опору и, конечно, находят её в рельефе широких плеч и осторожных касаниях кончиков пальцев, распускающих узелок за спиной и прослеживающих под рубашкой линию выступающих позвонков. Чифую подхватывает Такемичи одним быстрым несложным движением, проверяя надежность посадки контрольным похлопыванием по бедру. И, получая одобрение, уверенно шагает в коридор, замыкающийся единственной дверью в спальню.

***

Остывшая курица покоится в тарелке, над кастрюлей с лапшой клубится белесый пар, когда Чифую терпеливо доводит её до готовности. Босой и одетый только в его вязаный свитер, Такемичи неуклюже обнимает его со спины, прижимаясь щекой к нагому плечу. Немного уставший, голодный и остро нуждающийся в подкреплении жизненных сил, особенно после их первой попытки что-нибудь приготовить, он периодически вытягивается на носочках, чтобы проверить, хорошо ли идут дела, или подаёт Чифую стоящие рядом специи. Но, в основном, у него простая работа — обнимать покрепче, целовать нежнее где-то между лопаток или ближе к притягательному выбритому затылку и совсе-е-ем немного докучать любимому парню, чтобы было чуть веселее.        — Чифую-ю-ю… ну, Чифую-ю-ю! А скоро уже будет готово?