Моя милая весна со вкусом Drive'а

Ломать кости больно. Не только свои. Но и чужие. Татищева понимает это, когда изо всей силы и с холодной яростью, щекочущей её изнутри по рёбрам, бьёт одного из мудаков возле табачки по руке. Она не отдаст просто так свой энергетик. Последние 40 рублей на него слила. И девственность свою тоже не отдаст. И почку. Да хуй знает что этим торчкам нужно. Что-то ломается, щёлкает, и злость сменяется ужасом. У мужика рука неестественно вывернута и лицо бледное как кафельная плитка на кухне, широкое и испуганное. Матерится вполголоса и, пока второй не очухался, сжимает рюкзак в руках и убегает. Ягодный драйв приторновато-сладкий и пахнет химическими мармеладными конфетами. Конец апреля это холодный вечер, свежий воздух с ароматом зелени, неприпылённой, ласково-светлой, и ясное ночное лунное небо. Окошки человеческих сот-муравейников мозаикой режут влажный шершавый асфальт. Татищева ложится на тротуар, положив подле себя мятый серый рюкзак. Ссадине на щеке прохладно и болезненно колет в горле и глаза щиплет хлоркой слёз, но хорошо. Хорошо, потому что весна в разгаре, только взлетела и расправила зелёные крылья, смеётся в ночи громко и заливисто, как собаки во дворе плачем сквозь смех заходится. Хочется танцевать и бить стеклянные бутылки об стены, бежать впереди ветра по улицам и в незнакомом подъезде с кем-нибудь, случайно и по наивно-весеннему, поцеловаться. Потом взахлёб рассказывать о жизни, о домашке и родителях, любимом блюде и стихах, которые пишешь в тетради по обществознанию, вместе рыдать на перилах моста железнодорожного. Пить вишнёвый гараж из Пятёрочки, смеяться в голос под чужими мёртво-черными спящими окнами, хмурить тучи на небе весёлыми разговорами и молчать. А потом взбеситься, горланить песни группы «Ласковый май» на набережной, залезть на ограду горсада и упасть на красно-коричневую гравийную землю. Шершавость росистая отпечатком останется на щеке, неровные чёрные волосы щекочут уши, лезут за ворот олимпийки и смешиваются с тёмным ночным горозонтом, расплывались бликом масла в свете луны над облаком. Юле подольше полежать хочется, или сесть, подперев спиной панельку во дворе и закурить, вопрошая о жизни у бездомных котов. Но встаёт и хромает к лавочке, исцарапанной поколениями школьников, плюхается без сил. «Блять, больно.» Ногу сводит от холода и что-то тяжестью отзывается в боку, скручивается в узел живот, где-то под черепом извивается мигрень штопором. Синяки под глазами будут назавтра ещё заметнее. «Может Ире позвонить? Да не, к ней не пустят, мелкая ещё, а родаки строгие жесть.» В телефоне, кроме мелкой контакт Кати Ураловой, одноклассницы и мамки с батей. С остальным миром Юля не общается, предпочтя редкие случайные встречи с собутыльниками в падиках и в парке. Общение не так нужно, как казалось лет 6 назад. Сейчас она прекрасно обходится и 5 знакомыми из школы и района, на остальных наплевать. Знакомый номер, три коротких гудка, слабо слышное сонное: — Чего тебе? Собирает волю в кулак и выдыхает слова вместе с дешёво-сладким ананасовым паром электронок, отдавая горечью и шершавостью на языке: — Я приду, можно?