Последняя любовь

Я потеряла счёт дням. Внутри кокона царил вечный полумрак, влажный и тёплый. Время перестало иметь значение в этой вязкой, биологической темноте. Я была частицей своего мужа, его созданием, погружённым в питательную, густую дремоту. Единственным моим якорем был крокот. Сквозь толщу слизи я постоянно слышала низкий, гортанный рокот Джона. Он сидел снаружи, его массивное тело служило вторым слоем защиты от холодного, яркого мира. Его рокот был мягким, вибрирующим, наполненным невероятной, дикой преданностью. Он говорил со мной на нашем зверином языке. В его звуках не было слов, но я понимала его: он рассказывал о своей любви, о том, как я совершенна, о том, как он отомстит за нашего малыша, и о том, как мы будем править. Я была его сосредоточением, его божеством, заточённым в алтаре из его собственного тела. Мой собственный инстинкт подсказал мне, когда пора. Моя сила вернулась, мои кости окрепли, и я почувствовала жажду — не просто голода, а жажду действия. Я вспорола кокон своими когтями. Чёрная, вязкая слизь разорвалась, и я вывалилась на пол камеры, обновлённая и ещё более хищная, чем прежде. Джон зарычал от триумфа. Он мгновенно забыл о стенах и учёных. Его мир сузился до меня. Мы набросились друг на друга. Это не было нападением, это был наш акт любви. Мы рвали друг друга. Мои когти царапали его плечи, а он впивался своими акульими резцами в мою шею, оставляя глубокие, быстро затягивающиеся раны. Мы рычали, кусались, сцеплялись телами в едином, кровожадном порыве. Наше спаривание было актом разрушения, высшей формой владения и преданности. Заляпали камеру свежей кровью и слизью, празднуя моё возвращение. Учёные, наблюдавшие за этим через защитное стекло, поняли свою ошибку — изоляция и смерть потомства сделали нас сильнее и злее. Но они нашли новый инструмент контроля: химию. Вскоре после моего освобождения, в нашу камеру начали подавать пищу. Это было свежее, тёплое мясо, но оно содержало высокие дозы снотворных, извлечённых из редких высокогорных цветов. Эффект был мгновенным. После еды, наша ярость стихала. Нас охватывала тяжёлая, наркотическая истома. Наш доминирующий инстинкт оставался, но он сублимировался в единственное доступное и приятное действие: плотские утехи. Мы непрерывно предавались утехам. Мы снова и снова царапали друг друга в приступе извращённой страсти, нежностью для нас было разрывание плоти. Учёные постоянно подмешивали в нашу еду сильные препараты, предотвращающие появление потомства. Они не могли допустить рождения ещё одного инфицированного детёныша, способного к ускоренной мутации. Мы были заперты в вечном цикле голода, крови и плотского экстаза. Объекты наблюдения, сведённые к двум функциям: любить друг друга через насилие и не размножаться. Мы стали живым, биологическим театром — Король и Королева, заточённые в своей кровавой, наркотической любви.