Как огонь в костях наших

      Падме была права в одном. Было много интересных вещей, которыми можно было заняться, лёжа в кровати. Лея в данный момент практически преследовала сенатора Дарсану через открытый чат для помощников сенаторов — сложный разговор, состоящий из сокращённых кодов, локальных шуток и полуправды, призванной сбить врага с толку.       Потому что враг делал то же самое в том же чате.       Это был чат по набору персонала, и поэтому приходилось рисковать разоблачением, чтобы получить желаемое.       В данном случае это было не слишком сложно, потому что неймодианцы явно преследовали сенатора (вероятно, по крайней мере, косвенно по вине Леи), и делали это ужасно, потому что они считали результат голосования неизбежным, и это было заметно в каждом их слове, а их слова мало отличались от слизи, покрывавшей их кожу.       Для сравнения, сенатор Дарсана действовал до боли тонко и ничего не выдавал (через своих помощников). Но общая атмосфера, которую уловила Лея, была нехорошей.       Ей хотелось старательно не думать о комментариях, сделанных офисами сенатора Органы и сенатора Мотмы. Но её потребность знать не позволила бы ей избежать этого источника информации.       Судя по всему, коды не сильно изменились за два десятилетия. В итоге все не знали наверняка, что проиграют, но это было близко к этому.       И кто-нибудь, пожалуйста, остановите Джа-Джа Бинкса.       Потирая лицо и устраиваясь на подушках, Лея думала, что проблема заключалась в том, что всё, чего хотел Джа-Джа — это быть полезным. И идея Падме о базовой трудовой этике заставляла валиться с ног менее чем за день саму Падме — но не гунганов. Он сохранял эту работу отчасти потому, что был в состоянии не отставать. Но, хотя у Джа-Джа были энергия и желание, в нём не было ни грамма хитрости, необходимой для манипулирования Сенатом.       Да, он был забывчивым, и этим он сопротивлялся яду слов. Конечно же, у него было упорство, чтобы восстанавливаться после ошибок и их последствий. И подлинная доброта, которая удивляла, сбивала с толку и почти обманывала некоторых разумных своей подлинностью.       Но у него не было двуличности. Коварства. Ярости и стремления к власти.       И, когда дело до этого дошло, получение голосов было борьбой.       — Иди спать, — голос Шми в голове Леи был сонным, но в нём всё ещё была нотка нежной резкости. Голос матери, ожидающей, что к ней прислушаются.       — Я волнуюсь за своего друга, — тихо подумала Лея, пытаясь успокоиться. — Я скоро лягу спать.       — Если ты заставишь меня встать с этой постели…       Лея понятия не имела, что сделает Шми после этой угрозы. Но она не хотела этого знать.       — Я буду спать, я буду спать.       — Хорошо.       На самом деле она не собиралась спать. Ещё некоторое время. То, что она не смотрела на экран, не мешало её мозгу прокручивать это снова и снова, пытаясь найти решение проблем, в которых она зашла слишком далеко, чтобы их решить.       И, когда она, наконец, заставила эти мысли замолчать, затолкала их в самые тёмные и потаённые места своего разума, где они будут ждать, пока снова не понадобятся ей, она обнаружила мысль, которая извивалась, ждала её весь день, желая, чтобы она посмотрела на неё. Увидела это, как оно было на самом деле.       Что, если… что, если между Энакином Скайуокером и Падме Амидалой что-то случится?       В мягком покрове тьмы Лея думала, что знает правду.       ***       — Она действительно дала нам много запчастей. — Падме сделала перерыв в чтении, её голос охрип, даже с перерывами на воду. Энакину было почти плохо, но вокруг неё царила аура ленивого удовлетворения, которой не было утром, и он наклонился, наслаждаясь этим и позволяя чувствам направлять его пальцы, пока он с любовью собирал своего друга, кусочек за кусочком.       — Много? — спросил Энакин, потянувшись за… чем-то. Его пальцы коснулись этого, пока он сосредоточился на внутренностях Трипио, лежащих перед ним, и складывал их, особо не задумываясь. Это выглядело правильно и казалось правильным.       Падме склонилась над коробкой рядом с ним, держась за его плечо, чтобы сохранять равновесие.       — Похоже, очень много. Должно быть, здесь семь запасных пальцев сверх того, что нужно для замены.       — Всего нужно десять, — ответил Энакин, не глядя. — И это не целые пальцы. Их нужно собрать. Всё правильно.       — Ох, ладно.       Падме отстранилась, её удовлетворение становилось всё более явным, она убрала руку. Энакин, не раздумывая, схватил её и прижал к плечу. Её пальцы дёрнулись под его пальцами, но она не отстранилась. Через мгновение она даже наклонилась к его руке, внимательно наблюдая за ним.       Если бы она просто наклонилась ещё немного…       — Энакин?       Она хмурилось, что-то было вокруг неё. Энакин отпустил её, склонившись над своей работой и глубоко вздохнув.       — В чём дело? — Падме опустилась рядом с ним, снова коснулась его руки, но наклоняясь к нему, а придвигаясь ближе, и теперь… Теперь, когда он посмотрел на неё, она была на уровне его глаз, и он был… он совсем отвлёкся.       Он позволил себе протянуть руку и коснуться её щеки, когда резкий писк заставил их обоих подпрыгнуть. Арту насвистел ряд оскорблений и нецензурных выражений, требуя знать, когда Энакин перестанет делать глупые органические вещи и починит Трипио.       — Я не… — Энакин почти возразил, но быстро понял, что Падме не поняла, и он не собирался выдавать это своим ответом. — Я работаю настолько быстро, насколько могу.       Арту возражал. Грубо. Энакину хотелось включить Трипио, чтобы протокольный дроид смог научить Арту некоторым манерам. А Падме вернулась на другой конец комнаты, устроилась на диване, стала возиться с датападом и что-то бормотать при просмотре своих рабочих записей.       Энакин пожал плечами и вернулся к работе. Чем скорее он это сделает…       Тишина должна была создавать идеальную рабочую атмосферу, но после чтения Падме она казалась угнетающей. Не говоря уже о том, что, чем больше Падме читала свои заметки, тем больше она расстраивалась, хотя Энакин обычно не обращал на это внимания — причина, по которой он обычно работал в одиночку, заключалась в том, что в этом состоянии он не всегда мог держать в голове что-то постороннее, и, когда это настигало его, становилось громче и яснее, и…       — Почему ты это делаешь? — внезапно спросил он, и в случайном вопросе, на который он хотел когда-либо получить хотя бы частичный ответ, прозвучало разочарование. — Зачем ты вообще пытаешься?       — Пытаюсь что? — спросила Падме, слушая его лишь частично.       И это в этот момент раздражало больше всего на свете.       — Спорить с этими разумными. Рассуждать для них. Они тебя не слушают.       Перед тем, как пришла ярость, Падме почувствовала опасную пустоту, горячую, быструю и острую.       — Это моя работа, — сорвалось с её губ прежде, чем Энакин успел извиниться, и он вздрогнул. — Так работает наше правительство.       — Но это не так, — возразил он прежде, чем по-настоящему задумался об этом. — Разумные в Сенате коррумпированы, их контролируют чиновники. Они творят зло, и им это сходит с рук. Если с ними спорить, это их не остановит.       — Это не значит, что мы не должны пытаться. — В том, как Падме сказала это, было что-то, что напомнило Энакину Оби-Вана, цитирующего уроки снова и снова. — Трудно будет бороться с коррупцией, если мы не дадим разумным равные голоса, и у нас больше не будет демократии. А правительство будет ещё легче коррумпировать.       — Нет, если бы у нас был правильный человек, — возразил Энакин. — Кто-то мудрый и сильный, кого не смогут запугать гильдии и чиновники. Кто мог бы им противостоять.       Она одарила его самым странным из возможных взглядов, и её голос прозвучал почти слабо:       — Как кто?       Что ж, канцлеру явно хватало смелости противостоять разумным. Он сказал, что Энакин был и будет величайшим джедаем, которого он когда-либо знал, а Энакин всё ещё всегда чувствовал себя маленьким в присутствии канцлера. Если Энакин был… принижен тем, что находился рядом с канцлером, то он был действительно великим человеком. Но Энакин также был принижен тем, что находился рядом с Падме, и думал, что она отлично справится со своей работой, если кто-то, например, канцлер, окажется достаточно умён/, чтобы поставить её во главе. Поэтому он просто пожал плечами и сказал:       — Я не знаю. Кто-нибудь. Кто-то мудрый.       Падме выдержала паузу, а затем:       — Мастер Йода?       — Нет! — Мастер Йода был очень мудр, но. — Джедаи не занимаются политикой. Они сильны, но не знают, как… во всяком случае, не мастер Йода. Кроме того, — он знал, что ему не следует улыбаться, поэтому склонил голову, — он довольно стар, и, вероятно, скоро умрёт. Так что это не сработает.       — Да? — Падме сказала это так удивлённо и грустно, что было страшно. Он не думал, что она хорошо знала гранд-магистра. — Я не слышала.       — Канцлер сказал, что магистр Йода возглавляет Орден уже более семисот лет. Никто точно не знает, как долго он проживёт, но, я думаю, он уже некоторое время говорил о том, чтобы уйти в отставку. Или что-то такое. И он выглядит гораздо старше мастера Яддль.       — Ты… часто разговариваешь с канцлером?       Энакин не мог бы объяснить, почему он посчитал этот вопрос таким странным. Он думал, что Падме и канцлер часто общаются. Это была одна из причин, по которой он так волновался, что проговорится о том, как много он думал о ней. Иногда… иногда казалось, что канцлер просто говорил то, что другие люди не хотели от него слышать. Но Падме не знала, что Энакин и канцлер общались, что было странно, потому что наверняка это всплыло бы с тех пор, как она стала сенатором от Набу. Канцлер был её наставником, и…       А иногда… люди перерастают своих наставников.       Ой.       — Я не знаю? — сказал Энакин, возвращаясь к вопросу. — Полагаю, что да. Теперь, когда мне не нужно постоянно находиться в Храме или с Оби-Ваном, я вижу его чаще. Каждые несколько месяцев после миссий. И, тем более, когда мы дома. Ему нравится со мной разговаривать.       Он не хотел, чтобы последняя фраза прозвучала так оборонительно, но странность вопроса Падме заключалась в тумане Силы в комнате, который так и не рассеялся. Она пошевелилась, как будто тоже это почувствовала.       — Вы много говорите о политике?       — Я спрашиваю его, если Оби-Ван не может что-то объяснить. Или если Оби-Ван объясняет, но это не имеет смысла. Канцлер — потрясающий политик. И хороший человек, — был вынужден добавить он.       От этого туман стал не лучше, а только хуже. Падме несколько раз открыла рот, но, казалось, не могла найти слов. В конце концов она сказала:       — Я рада, что он был добр к тебе. Я думала… — Но она не закончила, просто посмотрела на датапад, провела по нему несколько раз и нахмурилась. Когда она снова подняла голову, и он всё ещё смотрел на неё, она спросила: — Я могу чем-нибудь помочь? С Трипио?       — Нет, — сказал Энакин, потому что Падме что-то скрывала от него, и он был расстроен. И… она солгала ему. Когда она сказала, что рада, это было неправильное слово. Она не это имела в виду. И он не собирался позволять ей, лживой, прикасаться к Трипио.       Она его не заслужила. Возможно, Энакину следовало сказать, что он не сможет это починить, следовало забрать Трипио обратно в Храм, закончить его, и…       Мама. Трипио предназначался маме. Мама была на Набу, мама одолжила Трипио Падме. Потому что Падме нуждалась в нём, чтобы она могла выполнять свою работу по спорам с людьми, которые её не слушали.       Он ненавидел это. Но мама обещала, и Энакин обещал, что он сможет закончить Трипио к концу сегодняшнего дня. Или сегодня вечером, вероятно.       Поэтому он сделает это. Энакин не был лжецом.       — Ой. — И это был единственный крошечный ответ Падме, она встала, чуть не уронила свой датапад и почти побежала с ним в комнату, и тогда гнев Энакина улетучился вместе с ней. Это не так? Он не имел в виду…       Арту назвал Энакина чем-то воинственным и грязным, и Энакин некоторое время просто смотрел на дроида.       — Где ты этому научился?       Арту заявил, что нашёл это в одном из отвратительных и неэффективных биологических отверстий Энакина, и Энакин вскинул руки.       — Ты продолжаешь так говорить, и я устанавливаю тебе в процессор протоколы Трипио.       Арту ответил, что если Энакин собирается причинить вред Падме с помощью Трипио, то он перестанет помогать Энакину и убежит. Это раздражало, но было неправдоподобно. А вот угроза сбежать к Лее и заставить её прийти и расстрелять Энакина была куда более правдоподобной и куда более пугающей.       — Я не пытался причинить ей вред, — возразил Энакин, стараясь сделать это не слишком громко. Падме могла его услышать. Хотя, если бы она знала, она, возможно, вернулась бы.       Арту назвал его глупым, идиотом и бесчувственным нелогичным джедаем.       Даже на бинарном слово «джедай» каким-то образом показалось самым оскорбительным.       — Да что ты знаешь о бесчувственности? — требовательно спросил Энакин, двигая детали, чтобы не смотреть на дроида. — Ты смеялся над замками на двери Хейли.       Арту объяснил, что это на самом деле были плохие замки, и незнание этого не делало их лучше, а просто подвергало Хейли опасности. Это не улучшило настроения Энакина.       Ему удалось проработать ещё минут двадцать, холодная (смущённая) ярость таилась у него внутри, устроила там уютное гнёздышко, пока он тщательно осматривал свою работу. Он знал все части и детали, находящиеся перед ним, мог назвать их, перечислить их функции, определить, что они делают на своём месте. Почти мог видеть следующие шаги, которые он так естественно делал раньше.       Но хорошие чувства ушли.