Как огонь в костях наших

      Канцлер Шив Палпатин был опытным политиком, который видел взлёт и падение амбиций многих и часто шутил, что если и осталось что-то, что могло его удивить, то он не хотел бы этого видеть. Его повседневная жизнь уже была достаточно плоха.       Энакин никогда не понимал до конца, почему это так смешно, но он всегда смеялся, когда канцлер говорил ему это, потому что Энакин не был глупым, и он не хотел, чтобы канцлер выглядел глупо, когда специально приглашал к себе изгоя из Внешнего Кольца. В любом случае, Энакин понимал достаточно, чтобы знать, что канцлер ожидал в своей работе только плохих сюрпризов.       Поэтому, когда Энакин увидел всего лишь на короткое мгновение промелькнувшее выражение ужаса на лице канцлера, у него неприятно скрутило желудок. Знал ли канцлер что-то, чего не знали они? Была ли Падме в опасности, просто находясь здесь? Был ли в этом зале кто-то, желавший её убить?       Энакин потянулся к Силе и быстро столкнулся с раздражённым и даже злым присутствием мастера Йоды и мастера Винду на верхних платформах. Вероятно, они сейчас были самыми опасными людьми в зале. И они определённо думали об убийстве Энакина, а не сенатора.       Не отлично, но и не ужасно.       Потом он использовал свои глаза и уши, сфокусировав их при помощи Силы, и понял, что зал слишком велик, чтобы всё уловить. Возможно, мастера были недовольны тем, что Энакин и Падме были здесь. Но, когда Падме предоставили выбор, остаться или нет — разве первой задачей Энакина не было защитить её, и разве он этого не сделал?       Какой прекрасный сон — здравомыслящий и довольный Энакином мастер Винду.       Придумается же такое.       — У тебя проблемы? — Падме заметила джедаев, и Энакин заставил себя снова взглянуть на них, и увидел яростное неодобрение мастера Винду и ядовито-обеспокоенный взгляд мастера Йоды.       — Нет, — сказал он, но быстро сменил ответ. — Пока нет.       — Я не думаю, что у тебя одного. — Она снова посмотрела на канцлера, но тут же посмотрела вокруг, на обеспокоенную человеческую женщину с короткими рыжими волосами, на родианца, покачивающего головой (возможно, улыбающегося, но у родианцев это всегда было трудно сказать), и на мужчину-человека, которого Энакин считал человеком с Альдераана. Его знакомил с Энакином Оби-Ван, и это было давно, возможно, целый год назад.       Но она снова обратила внимание на канцлера, и Энакин не знал, что и думать об этом лице. Это был не тот взгляд, который напугал Энакина до этого, но он не сильно улучшился. Это был странный, непреклонный взгляд, и Энакин вспомнил комментарий Падме о наставниках. Он не мог протянуть ей руку здесь, поэтому выбрал более грубое (но более уместное?) предложение своего спокойствия и уверенности в Силе. Он знал, что ей это не будет видно так, как Оби-Вану, что между ними не появится линия, если она примет это. Но её плечи расправились, подбородок приподнялся, и теперь она выглядела такой воинственной и гордой, что у него перехватило дыхание.       Она сможет это сделать. Она сделает это.       ***       Шми не возражала, когда Лея привела Сабе и Версе домой на ужин (и Лея, возможно, искупила свою вину за тот последний раз, когда не попросила Сабе присоединиться к ним), и не возражала так же, когда они стали смотреть заседание Сената. Лея даже заметила улыбку своей бабушки, когда Шми увидела, что Энакин стоит позади Падме на её платформе.       Лее пришлось прикрыть рот рукой, когда камера снова сфокусировалась на канцлере. Ей нечасто приходилось видеть у него такое лицо — а может, и никогда, но она знала, что это значит.       — Ты перехитрила его, — радостно прозвучал в её голове голос Люка. — Он не предвидел этого и не был к этому готов.       — Надеюсь, что да, но у него было достаточно времени подготовиться к непредвиденным обстоятельствам, — напомнила брату Лея. Было приятно думать, что они переиграли Палпатина и одержали уверенную победу. И, возможно, они действительно это сделали. Но было ещё рано. Война клонов была само масштабной акцией со стороны Императора, и она была задумана как беспроигрышный сценарий. Проиграть должны были все, кроме лорда ситхов. Они могли разрушить его планы, они могли причинить ему дискомфорт. Но они не побеждали.       Пока.       Люк, казалось, уловил ход её мыслей, и его присутствие в её разуме стало сильнее. Когда она открылась ему, он показал ей воспоминание, очень короткий момент, но так, чтобы она сразу могла впитать чувства, которые при этом были. Люк бросал меч, отказываясь убивать отца.       Это лицо… было очень похоже на то, которое сейчас было у канцлера.       — Я не думаю, что наша мама ему понравилась, — размышлял Люк, а Лея старалась не подавиться едой.       — Мы сейчас не об этом говорим.       Было такое впечатление, будто он пожал плечами.       — Хорошо.       Но он не собирался отпускать это, тем более, сейчас, когда он знал, что Лея призналась себе в такой возможности, что Падме… И Лея до сих пор не могла понять, догадался ли он несколько недель назад, или он понял это совсем немного раньше неё. Или вообще без неё. А это означало, что ей придётся вернуться к этой теме, если она не хотела, чтобы он годами молча смеялся над ней.       — Кто эти люди на центральной платформе? — Когда Лея снова обратила внимание на реальность, Шми расспрашивала Сабе. — Что они делают?       Лея частично выслушала рассказ Сабе о канцлере и его помощниках, перечисление правил ведения публичных дебатов (которые никто не соблюдал) и последствий для тех, кто их нарушил (ничего, потому что принуждение к исполнению было лишь мелкой занозой в заднице).       — Большинство сенаторов удерживает от перебивания посреди речи боязнь ответных действий, — добавила Лея, когда Сабе закончила. — Технически, во время запланированных дебатов, в отличие от информативных собраний, торжеств или прочей ерунды, кто угодно может вмешаться в любой момент, когда, по его мнению, подаётся ложная информация. Но большинство ждут, пока речь закончится. Например, не стоит прерывать иторианцев. Они заставят вас заплатить за это.       Шми улыбнулась, но лишь на мгновение, потом она снова вернулась к обсуждению.       — Они чередуются?       — Канцлер и вице-канцлер обычно достаточно осведомлены о том, кто им лоялен, чтобы поддерживать свою схему, — сказала Сабе, не прекращая есть. — Плохие модераторы будут следить, чтобы партия, которая им не нравится, шла последней. Плохие модераторы первыми ставят своих людей. Но морально и этически лояльные разумные идут первыми и последними, а оппозиция высказывается в середине.       — Значит, канцлер Палпатин — хороший модератор? — спросила Шми.       Сабе покачала головой.       — Он нормальный. Я не знаю, теряется ли он в своих дружеских отношениях, и забывает ли, какие союзы создают его противники, но всё будет довольно запутанно.       — Когда будет говорить Падме?       — Если им удастся это сделать, то в последнюю очередь, — сказала Лея. — Если нет, то близко к концу.       Хотя не было бы ничего удивительного, если бы Палпатин вообще попытался помешать ей говорить. А может, и нет. Публично действовать против неё было гораздо более рискованно, чем посылать сторонних убийц.       — Она хочет выделиться. — Казалось, Шми была впечатлена и обеспокоена.       Лея кивнула.       — Она — лидер своего движения. Я знаю, что в начале они говорили о её отстранении. Они бы так и сделали, если бы там был Джа-Джа. Это дало бы всем остальным время забыть то, что он сказал.       — Лея, — отругала Шми.       — Она права, — вмешалась Версе, покачав головой. — Он очень хорош во многих вещах, но публичные выступления всегда заставляют его нервничать. Он говорит на базовом с акцентом, и его слова могут стать прямее, а если станет совсем плохо, то он будет переставлять буквы в словах. Зал Сената — это сцена. Это несправедливо, но имидж иногда важнее смысла.       Поэтому Падме была там, несмотря на то, что они не нашли её убийц.       Разбирательство затянулось. Провоенные сенаторы трижды откладывали выступление в надежде вынудить Падме уйти пораньше. Казалось, это молчание длилось вечно.       Последняя речь, битва за то, что станет последней речью перед заключительным словом канцлера, создала молчание на три полных минуты, и Мас Амедда пригрозил закрыть заседание. Сермерская делегация сдалась первой. Возможно, потому, что сенатор Пэдди совершил ошибку, встретившись взглядом с Падме.       Когда канцлер передал слово сенатору от Набу, Лее пришлось закусить губы, чтобы не захихикать. Многим его лицо могло показаться спокойным, но она знала, что означают эти плотно сжатые губы.       ***       В Сенате было скучно. Энакин был рад, что ему пришлось остаться стоять, потому что иначе он мог бы уснуть и опозорить Падме.       Первые несколько выступлений были не такими уж плохими. Некоторые споры между выступлениями были довольно хорошими. Но после третьего или четвёртого лица это стало повторяться, вся атака сводилась к следующему: вы цените то, что делаем мы, или то, что делают они?       Ему хотелось бы, чтобы Оби-Ван был здесь. Разговаривать мысленно было немного трудно, но их связь была более чем достаточно сильной, чтобы разделить смех мили раздражение, но было и самое важное — он не был бы одинок.       Поэтому он продолжал двигаться (а не ёрзать), когда Падме начинала напрягаться. У него не было другого способа напомнить ей, что он здесь, но, судя по тому, как она смотрела на него и слегка расслаблялась, она это поняла.       Наконец, наконец, настала очередь Падме говорить. От того, что все глаза в зале были прикованы к их платформе, когда они плыли вперёд, у Энакина побежали мурашки по коже. Теперь он старался не ёрзать. Он посмотрел на канцлера, надеясь на… что-то, но внимание канцлера было приковано к сенатору Амидале.       Она прождала почти целую минуту после того, как они остановились, пока фоновый шум почти не утих. Она упёрлась руками в края\ платформы.       — Уважаемые делегаты, — её голос был тихим и ясным, — я не буду тратить ваше время на повторение аргументов против создания армии, которые были так чётко изложены моими коллегами. Многие из вас так же знакомы с трудностями, с которыми наша делегация столкнулась в последнее время, поэтому я не буду тратить ваше время и на них. — Это вызвало ропот, но он быстро утих. — Я здесь, чтобы сказать, добавить к тому, что было сказано, вот что. Вы не одиноки. — Она сжимала платформу так сильно, что её руки побелели. — Никто из вас не одинок. Потому что все мы — Республика.       Энакин узнал большую часть того, что она сказала дальше. Они уже быстро обсуждали её речь со служанками. Она рассказала, что такое демократия, почему она важна, почему право выбора участия в ней не менее важно. Почему некоторые системы могут почувствовать желание уйти, если демократия не отвечает их потребностям.       — Мы оплакиваем потерю систем и коллег, которых больше нет с нами, — сказала Падме, проводя рукой вверх и вниз, демонстрируя пустые платформы. — Мы скучаем по ним. Мы боимся за них и за то, что означает их отсутствие. Но мы не можем бояться их. И мы не можем действовать здесь, основываясь на страхе.       Он чувствовал, как она дрожит в Силе, чувствовал тяжесть и глубину её эмоций, кричащих, пытающихся найти в её словах выход. Державших её и тянувших её обратно. Как кто-то в этом зале всё ещё дышал, смотря на неё?       — Меня обвиняли в наивности, — сказала Падме, и часть её гнева просочилась в её чувства, если не в её голос. — Меня обвиняли в простоте и пацифизме, а также в том, что я не знаю, сколько стоят вещи. И моих соратников обвиняли в том же. — Её взгляд остановился на сенаторе-ансельми, находящемся на другом конце зала. — Эти обвинения ошибочны. Мы знаем цену вещей, мы знаем цену всему. Мы много раз платили эту цену своей жизнью. Жители Набу не говорят, что мы должны отступить и не сражаться. Мы не говорим робко: «выбирайте свои сражения». Сегодня я стою здесь вместе с представителем Бинксом, — она указала рукой на Джа-Джа, — потому что однажды я стояла перед Сенатом, и Сенат не смог защитить мой народ. И моим ответом на это, — продолжала Падме, — было обратиться к тем, кто в моей системе, и умолять их поддержать нас, когда мы сделали им так много зла. Потому что важнее, чем казаться сильными, было быть сильными. И вместе мы были сильнее. Набу — это микрокосмос истины, которая может сформировать нашу Республику. Мы просим вас проголосовать против этого закона, чтобы вместо него мы могли предложить другие. Те, которые будут более значимы, более сильны, и потому они смогут снова объединить нашу Республику и воссоединить нас со старыми друзьями. И привести нас всех к лучшему будущему.       «Не бойтесь, — говорила её поза, а эхо её голоса всё ещё разносилось по залу. — Не бойтесь, я с вами».       Энакин подумал, что он последовал бы за ней куда угодно, а весь зал разразился криками и аплодисментами. Он последовал бы за ней куда угодно, сделал бы всё, что она ни попросила. Просто для того, чтобы он мог оставаться завёрнутым в этот свет, который танцевал вокруг неё, превращая вселенную во что-то более прекрасное.       ***       Аплодисменты продолжались некоторое время, но настроение было убито, когда в эфире решили использовать это время для того, чтобы рассказать о взрыве на посадочной платформе и обо всех трудностях, через которые прошла делегация Набу. И выразить некоторое удивление по поводу того, что Падме появилась, несмотря на угрозу её жизни.       Лея переключила всё это, держа Шми за руку и ожидая поступления голосов. Пока модераторы считали голоса, весь зал затаил дыхание. Когда голосование завершилось поражением создания армии, Лея даже не могла злиться на то, что Падме рухнула на Энакина на виду у всей галактики и начала плакать.