я так хотел твою фамилию

      Арс волнуется. Они не выступали в Омске очень давно, а родителей он видел в последний раз больше полугода назад, в новогодние каникулы-выходные, когда хоть ненадолго выдохнуть могут все. Отец тогда долго расспрашивал про новые проекты и кастинги, пока мама вздыхала тяжело и просила поесть, а Шастун писал каждые два часа из своей поездки по Карелии, мол, родной мой, всё в порядке? Ты нормально? Мне приехать?       Хотелось бы, конечно, ответить, что да, приедь, пожалуйста, я очень скучаю по тебе и ревную немного, хоть ты и стоишь столбом, пока тебя целует другой человек, не пытаясь даже ей отвечать, но всё равно, я так сильно хочу, чтобы ты был рядом, потому что ты — моя зона комфорта, но есть обязательные поездки и непреодолимые обстоятельства, которые, к сожалению, настигают зачастую именно в те моменты, когда с ними сложнее всего смириться.       Арсу вот сейчас пиздец как тяжело.       У него и так неделька выдалась нервная: два (целых два! невероятно!) эпизода разных сериалов с его участием, которые фанаты разобрали по кадрам и все свои мнения высказали: от хвалебных до скептически-недовольных, — начало съёмок нового проекта, а ещё же Громкий вопрос, и всё это — в совсем короткий срок. И Арсений — взрослый человек, давно привык к тому, что его жизнь не всегда ему принадлежит, а количество внимания к его персоне зашкаливает, умеет закрываться от чужих мнений, не принимать всё это близко к сердцу, но сегодня спрятаться не получится: всё-таки родители для него были и остаются если не самыми близкими, то очень важными людьми.       Он старается не думать, что такая зависимость от мнения отца не является здоровой, когда тебе почти сорок, но получается из рук вон плохо. Арсений сжимает пальцы сидящего рядом Антона чуть сильнее и пытается всё-таки поспать хоть немного: днём подремать не получится, а впереди ещё неделя концертов, переездов и перелётов. И Шастуна, конечно, что не может не радовать.       Антон не просыпается, только сжимает пальцы в ответ и поворачивает голову в сторону, открывая больше шеи, в которую очень уж хочется уткнуться носом и так весь день в Омске и провести, но — нельзя.       Арсений прикрывает глаза и всё-таки пытается заснуть.       Антон, кажется, в какой-то момент роняет голову ему на плечо во сне, щекоча шею нетронутыми наконец-то ничем волосами, но просыпается Арс уже во время посадки, когда Шастун пытается размять хотя бы руки.       — Перелёты обожаю, — в голосе Антона столько сарказма, словно его Дима покусал, но Попов знает наверняка, что такого не было. — Особенно ранним утром и особенно те, что длиннее часа.       — Не бубни, Шаст, четверо суток в поезде ты бы вообще не выдержал, — Стас говорит из-за спины и, кажется, даже немного пинает кресло. — Нас с Оксаной от твоего гнева не спасло бы даже выкупленное для вас двоих купе.       — Авось и спасло бы, Стас, — Дима хрустит суставами, потягиваясь. — А вот вагон от моральной травмы — нет.       Антон морщится, но никак шутки друзей не комментирует: все привыкли и к его недовольству перелётами, ранними подъёмами и неудобными сиденьями, и к тому, что скрывать отношения у них с Арсением получается всё хуже и хуже. Да они уже, если честно, и не стараются.       Не сказать, что Арс недоволен.       Но сейчас особенно волнительно: родители, конечно, в курсе, да им и сложно было не догадаться; не стал бы Арс и им по видеосвязи звонить из подъезда. И если мама рада будет ему в любом случае, то отец может отреагировать не самым приятным образом. И ладно бы ещё что-то сказал, но ведь это может быть тяжёлое молчание и взгляд из-под бровей, который Арсений даже к своему возрасту не научился выдерживать. Ожидание неизбежного заставляет передёрнуть плечами, словно его обдало сквозняком, и Арс чувствует, как от волнения покалывает пальцы: отец обещал встретить их в аэропорту.       — Арсень, всё хорошо? — Антон заглядывает в лицо этим своим взволнованным щенячьим взглядом, и Попову впервые не хочется закатить на это глаза, он только кивает и цепляется пальцами за чужое запястье. — Я с тобой, всё нормально, и Стас с нами поедет, всё пройдёт хорошо.       Попов кивает и старается дышать глубже; казалось бы, взрослый человек, самодостаточный, умный и уверенный в себе, а так волнуется перед — казалось бы — обычной встречей с родителями. С родителями и человеком, которого он называет мужем, пусть и неофициально.       Уф.       Хорошо, что Шеминов согласился ехать с ними; Арс бы и Серёжу с Димой потащил, конечно, но те отмахнулись и от домашней еды, и от общения с Арсовыми родителями тем, что перед недельным концертным марафоном им хотелось бы выспаться.       Попову всё никак не верится, что Антон не отмахнулся тоже.       Хотя они давно уже этот период прошли и пережили: когда «это не моя проблема, давай ты будешь решать её сам», и они грешили этим оба какое-то время, отвратительно сложное для их отношений. Но в один момент, кажется, сам Шастун завёл тот-самый-важный-разговор, что «Нет, Арс, так дальше нельзя, мы или как-то интегрируемся в жизни друг друга, или — ну смысл это продолжать?». Сложнее всего Арсению тогда было не сбежать.       А хотелось неимоверно.       Сейчас бежать некуда: пилоты заканчивают руление, им выходить из самолёта и ехать в терминал на неудобном аэропортовском автобусе, а там уже ждёт отец. Арсений собирает все свои эмоции в кучу и захлопывает дверцы подсознания, чтобы они никуда не вырвались: даже если всё пойдёт не по плану, им вечером ещё играть концерт, а на это ничего не должно влиять. Особенно тот факт, что его, возможно, не примут в очередной раз самые важные для него люди.       Ну, справлялся же раньше? И сегодня переживёт.       Антон сжимает его плечо и убирает руку, когда пассажиры начинают выходить из самолёта.       Дальше — сам, хотя за спиной всегда есть, в чьи руки упасть.       Лицо старшего Попова светится улыбкой, и он за руку здоровается со всеми, особенно крепко прижимая к себе Серёжу и Оксану: первого он давно знает и ценит как собеседника, а вторую выделяет как единственную девочку в тусовке. Крап коротко кивает, зевая во весь рот, пока его трясут за руку, Стас улыбается широко и на весь аэропорт, кажется, орёт о том, как рад встрече, Антон сам делает шаг вперёд. Арсений идёт здороваться последний, ощущая, что поднимается на эшафот.       Но папа только обнимает его крепко, негромко говорит, как они скучали и что мама уже ждёт их дома с пирогами и кучей вопросов, но у них ещё есть дело.       — М? — Арс даже не пытается скрыть своего удивления, когда отец отрывается от него и машет рукой, чтобы все шли за ним. Антон пожимает плечами, цепляя его взгляд, улыбается так тепло, как умеет, кажется, только он и только для Арсения, и кивает, мол, всё в порядке, пойдём.       Ничего не остаётся другого, и Арс идёт.       Им ещё нужно забрать багаж, и Стас с Антоном о чём-то разговаривают с его отцом, пока сам Арсений высматривает свою и шастуновскую сумки: он сам собирал обе, Антон, кажется, даже не помнит, как его вещи сейчас выглядят, потому что ненавидит собираться в тур и всегда спихивает это на кого-то другого. Раньше этим Ира занималась, но сейчас Шастун большую часть времени проводит в их с Поповым общей квартире, чему Арс, конечно, несказанно рад. И в Москве появляется чаще своих «девяти дней в году».       Он хмыкает себе под нос, вспоминая эту глупую фразу, сказанную на нервяке и обиде на Антона за какую-то мелочь, находит взглядом кудрявую голову, которую Шастун наклоняет, чтобы слышать Стаса и Сергея чуть лучше в шуме толпы, и отворачивается к ленте: багаж уже вот сейчас должен быть.       — Волнуешься?       Голос звучит над ухом, и Арс почти чувствует горячее дыхание, но Антон не подходит слишком близко: вокруг много людей, и тот факт, что к ним ещё никто не подошёл, обусловлен только тем, что с ними перефоткались ещё в Москве.       — Всё нормально, заберёшь вещи свои? — Арсений дёргает плечом, и Антон едва слышно усмехается: конечно, они за столько лет изучили друг друга от и до, Шастун на уровне вибраций улавливает изменения его настроений, так что врать бесполезно и глупо, но Арс не собирается сдаваться легко.       — Твои тоже заберу, иди к отцу, у него для тебя сюрприз, — Антон слегка касается его запястья, гладит подушечками пальцев буквально пару секунд, и Попов чувствует, что ему становится чуть легче, чуть менее волнительно. — Я с тобой, никуда не денусь. И Стас.       — Хорошо, тогда мы у машины будем, — Арсений не даёт себе передумать, разворачивается и старается как можно осторожнее обойти столпившихся вокруг ленты людей. На него почти не смотрят даже: перелёты не любит не только Шастун.       — Куда ты убежал, сын? Мы с мамой скучали, — отец снова обнимает его, и Арс натягивается внутренне, как струна: он любит родителей, восхищается ими и очень благодарит, но всё ещё чувствует какой-то подвох, словно любят его очень условно и очень за что-то. Ощущение мерзкое, неприятное, липкое, но живое настолько, словно сейчас выберется из груди и усядется на неё квакающей склизкой лягушкой.       — Там вещи наши, вы же ушли поговорить, а Антон не знает, какая у меня сумка, — и у него самого тоже, добавляет Арс уже про себя, но вслух спрашивает только: — Какой у тебя сюрприз, пап?       — Шастуну вообще ничего доверять нельзя? — Сергей обращается к Стасу, и Шеминов ржёт и кивает, пока Арсений пытается не закипеть: он сам-то Антону готов отдать в руки свою жизнь, не говоря уже о каких-то мелких секретах, которые в ближайшее же время станут достоянием общественности. — Ничего особенного, Арсений, надо будет только заехать кое-куда по пути домой.       — Да, и перед концертом тоже, — Арс кивает, соглашаясь, но продолжает говорить о своём, — фотку спрятать, сторис снять, всё выложить, чтобы ещё не очень далеко от зала было, а то человек ведь может и не успеть…       Арсений чувствует, что заговаривается от волнения, поворачивает голову, чтобы поймать взглядом всё ту же макушку, которую видно в любой толпе, и выдыхает, успокаиваясь, когда видит широко улыбающегося Антона.       Факт, что его настроение так сильно в стрессовой ситуации зависит от того, насколько близко к нему находится Шастун, немного пугает, но они с этим обязательно разберутся. Потом.       Сейчас бы до концерта дотянуть без неприятностей.       Стас что-то отцу рассказывает, но Арсу тяжело уловить даже примерный смысл, поэтому он перехватывает у Антона свои вещи и идёт к машине, стараясь не сильно отставать. Шастун, кажется, вообще не волнуется, хотя казалось бы — они впервые прямо собираются говорить о своих отношениях с родителями Попова.       Как будто это одному Арсу надо.       На самом деле, на том, чтобы наконец рассказать всё родителям так, как есть, настоял Шастун: Арсений предпочитал морозиться и на вопросы матери «А где Антоша? Почему вы не приехали вместе в Новый год? Он что, тебе изменяет с этой Ирой?» отмалчивался все честно заработанные тяжёлым развлекающим народ трудом выходные. И Антону старался лишний раз не писать и не звонить, хотя зудело, конечно, неимоверно, но как своего любимого человека Арс его родителям ещё не представлял, а глупо спалиться перед отцом во время разговора каким-нибудь неосторожным «Да, Антон, люблю тебя тоже» хотелось меньше всего.       Арсений вообще надеялся, что мама своими абсолютно верными догадками, которые ей принесли женская интуиция и внимательность, не делилась с отцом.       Этого Арсений бы просто не пережил.       И нет, скорее всего, его бы правда не осудили, по крайней мере, вслух; он давно вырос из возраста, когда слова родителей его задевали до глубины души. Сейчас всё решается иначе: молчанием за семейным столом, тяжёлым взглядом из-под бровей, скупыми сообщениями в вотсапе, в которых отец сухо спрашивает «Как дела?» и никогда не пишет ничего о себе и маме. Пытки молчанием практиковали ещё в Древнем Китае, и Арс точно знает, что страшнее них ничего там не было. Разве что вода, капающая мерно на металлический пол, но с этим он может сравнить то состояние, в котором находится сейчас: каждый удар сердца, кажется, отдаётся от волнения в ушах, ноги ватные, а голова, наоборот, чугунная, и он держит себя в руках только благодаря тому, что обещал Шастуну не расклеиться раньше времени.       Что будет, если их разговор с родителями выльется не в ту колею, которую они ожидают, ни Арс, ни Антон стараются не обсуждать: проблемы всё-таки стоит решать по мере их наступления.       — Сын, а ты фотографию-то распечатал уже? И все подписали? — отец останавливается у своей машины, кивая Сереже, Оксане, Диме и Крапу на стоящее чуть поодаль такси. — Это вот для вас, до отеля сразу, чтобы вы поспали там, отдохнули, ребята пироги привезут.       Матвиенко снова обнимает его на прощание, вся компания усаживается в машину, и Попов-старший снова поворачивается к Арсению, который копается в боковом кармане сумки с вещами.       — Да, вот, на весь тур распечатали, а что? Ты посмотреть хотел? — Арс протягивает один снимок, на котором они вчетвером улыбаются во весь рот, и смотрит недоумённо.       — Вот и отлично, закидывайте сумки в багажник, я тебе место для твоей закладки нашёл классное, быстро найдут только знающие! — Сергей Александрович договаривает это, подмигивает и садится за руль.       Стас хмыкает и усаживается на переднее пассажирское, кивая Арсению и Антону на задние двери, и они усаживаются, кое-как умещая длинные ноги, не касаясь друг друга и вообще рассаживаясь по разные стороны сиденья, утыкаются взглядом каждый в своё окно.       Арсению кажется, что отец качает головой, глядя на него через зеркало заднего вида, но это мимолётное ощущение рассеивается, когда автомобиль трогается с места.       Конечно, он удивлён: родители всегда очень сдержанно относились к его работе и, тем более, «несерьёзным увлечениям», как отец называл всё, за что Арс не получал денег, на все рассказы о тех же фотографиях, рассованных по закоулкам разных городов, просто кивали или отвечали «Понятно». До сегодняшнего дня ему казалось, что они даже слушали в этот момент вполуха, надеясь, что сын наконец расскажет что-то, что укладывается в их понятие нормальности.       У него никогда не получалось.       В кармане вибрирует коротко телефон, и Арс читает на заблокированном экране Антоново «Я с тобой, всё будет хорошо», улыбается, убирает айфон обратно.       Стас что-то у Сергея спрашивает, заполняя напряжённую тишину, и разговор завязывается вокруг ремонтируемых дорог, кривой сибирской инфраструктуры и нецелевого расходования средств. Взрослые разговоры взрослых людей, как раньше говорил отец, но Арсению кажется, что он и сейчас бы так сказал, если бы они с Антоном вмешались.       Ему почти сорок, он состоявшийся, достигающий собственных целей, успешный человек, но почему-то именно здесь и сейчас ощущает собственную практически беспомощность, как будто он только школу закончил и поступает на экономический, вопреки собственным желаниям.       Вот это, конечно, флэшбеки, давно такого не было. И вот опять.       Машина останавливается возле незнакомого Арсу двора, и отец разворачивается к нему лицом.       — Там видишь колёса в землю вкопаны? Таких по городу много, сам знаешь, но тут они прям у гаражей, и там что-то нарисовано. Кто знает, где это, найдут быстро. Хорошее место?       Арсений рассматривает двор в окно, кивает, потому что — и правда: таких дворов много, вкопанных в землю шин (он не решается отца поправлять вслух, но про себя нудит) по всей стране ещё больше, но тут действительно есть, за что зацепиться взгляду. Место отличное, и это удивляет; значит, его всё-таки слушали всё это время?       — Да, спасибо, пап, я сейчас, — Арс вытаскивает упрятанную обратно в сумку фотографию, достаёт телефон, когда старший Попов говорит:       — Вот и пойдём, маме тебя сфотографирую на память.       Хочется попросить у Антона поддержки и объяснения происходящему, но сейчас меньше всего в них обоих желания задавать вопросы, ответов на которые пока нет, поэтому Арс даже глаз не поднимает: вытягивает телефон из кармана, открывает камеру, которая всё ещё переключена на фронтальную, выпрыгивает почти из машины. Думает, что не только чувствует себя подростком, но и ведёт себя так же.       Они так и идут эти несколько метров: Арсений чуть ли не о собственные ноги спотыкается, отец, кажется, просто не знает, что сказать.       — Пап, подождёшь тут? Надо же записать всё это, ну, в общем, ты понял.       — Ага, иди, — Сергей улыбается, и Арс не ухватывает собственную эмоцию относительно чужих действий и слов: что могло так сильно измениться буквально за несколько месяцев?       Он мотает головой из стороны в сторону, выбрасывая из сознания лишние размышления, улыбается — сначала просто так, потом в камеру, проверяя, хорошо ли выглядит и не заметно ли смятение во взгляде; а их фанаты и не такое могут углядеть. По крайней мере, взгляды они выхватывают мастерски: их с Антоном друг на друга, Димины и Серёжины на них вместе, людей, которые с ними взаимодействуют редко и удивляются, подмечая что-то, о чём вслух говорят редко, потому что «счастье любит тишину». Их счастье точно, но у Арсения не хватает сил молчать.       В голове уже выстраивается примерная раскадровка короткого видео, и Арс снимает всё «с первого дубля», а потом недолго укладывает фотографию так, чтобы на неё не попала ненароком вода.       За спиной слышен смешок, и Арс оборачивается, сидя на корточках.       — Мама говорит, что ждёт нас всех, там уже твоя любимая картошка, жаренная с грибами, готова давно, остынет скоро, поехали, — отец тянет ему руку, помогая подняться, а потом хлопает по плечу и слегка приобнимает. — Она очень ждала вас с Антоном, но Стасу тоже рада, говорит, хоть удостоверится, что вы в нормальных условиях живёте в гостиницах.       Арсений пожимает плечами; ему нечего ответить, он не очень понимает даже свои ощущения, а уж делиться ими тем более не видит смысла пытаться.       Но почему-то дышится ему легче.       Антон со Стасом, кажется, что-то обсуждали ровно до момента их возвращения, и Шастун теперь смотрит вопросительно и неуверенно, мол, всё в порядке? Тебя нужно спасать, или это именно та проблема, которую нужно оставить тебе? Арс бы и рад ответить, но только пожимает плечами едва заметно и кивает, даже телесно противореча сам себе. Устраиваясь на сиденье удобнее, он откидывается на спинку и печатает в телеграме: «Я не знаю, но вроде нормально». Антон читает сразу и только кивает, глядя в экран.       Неловкости меньше не становится, но Арсения понемногу отпускает, и он даже вслушивается в разговор, в который активно включаются все остальные: Шастун спрашивает что-то про тир, в который отец иногда ходит пострелять, Стас тяжко вздыхает, что им до него не успеть никак — ни перед концертом, ни после, Сергей обещает в следующий их совместный приезд обязательно устроить соревнования по стрельбе и подмигивает Арсу в зеркало, мол, ты-то, сын, всех их сделаешь. Попов улыбается: Антон точно стреляет куда более метко, и это даже не эвфемизм. Хотя и он немного тоже.       Становится удивительно легче дышать, когда Стас выдаёт, что из них всех самый меткий всё-таки, кажется, Поз, и над этой отвратительной шуткой смеются все.       У дома родителей Арсу хватает сил улыбаться и не накручивать себя до состояния сжатой пружины — только отпусти и рванёт. Ему словно дали выдохнуть, и всё происходящее уже не ощущается приглашением на казнь, хотя менее волнительным быть не перестаёт. Руки всё ещё трясутся от напряжения, и Антон перехватывает его ладонь буквально на секунду, сжимает коротко и улыбается тепло, отпуская; ему самому наверняка неспокойно, но сейчас он, как и всегда в подобных ситуациях, готов быть для Попова поддержкой и опорой. И это ценнее от того, что всегда взаимно.       Арсения топит в эмоциях, и он едва успевает вдыхать и выдыхать холодный сибирский воздух, пока вся компания идёт до двери квартиры.       Никто в итоге сразу в квартиру не попадает: мама обнимает Арса на пороге, не давая сделать и шага, и он обнимает её одной рукой, пока Антон снимает с его плеча сумку, чтобы та не свалилась в неподходящий момент. Этот жест, кажется, все, кроме них двоих, замечают, но никто не комментирует, и Попов снова чувствует, что с души медленно сваливаются камни; пока не очень крупные, но определённо мешавшие ему нормально дышать.       Отец хлопает его по спине, когда объятие затягивается, и Татьяна расцепляет руки, наконец, делая шаг назад и пропуская всех в коридор.       Сумку с вещами Антон ему не возвращает, конечно, молча ставит на пол и улыбается его маме, наклоняясь, чтобы тоже обнять.       Арсу всё сильнее кажется, что происходящее не имеет никакого отношения к реальности, но Стас продолжает начатый ещё в машине разговор про разницу концертов в Москве и Питере и регионах, Антон периодически вставляет свои едкие комментарии про недосып и неудобные полки в поездах, мама смеётся, приглашая всех за стол и предлагая сменить тему на что-то более приятное.       Все кивают, и Сергей, усаживаясь во главе стола, предлагает первый тост:       — Давайте выпьем за встречу, что ли?       На столе только стаканы с соком и водой, потому что отцу ещё за руль, им самим выступать, а мама Арсения практически не пьёт, но все поддерживают и чокаются; Арсу хочется пошутить про то, что можно было и просто лбами стукнуться, чтобы окончательно головой поехать, но он удерживается от дурацкого каламбура, а следом почти давится яблочным соком, который в итоге льётся у него через нос из-за следующей фразы матери:       — Мы рады, что вы с Антоном приехали вместе, хотели сказать, что очень за вас рады. Наконец-то у вас всё хорошо, мальчики, мы так переживали!       Ему нужно стереть с лица недоумение и пролитую жидкость, но на это не хватает сил, и Арсений только беспомощно поворачивает голову на сидящего по правую руку Шастуна, надеясь хоть на какое-то объяснение, вот только у того лицо такое же удивлённое, а в голове, кажется, мартышка бьёт в литавры. В итоге салфетку Арсению передаёт Стас, почти смеясь.       — Мам, а с чего вы решили?.. — Попов не может найти в себе силы, чтобы задать вопрос полностью, поэтому просто вытирает нос, подбородок, шею, рассматривая при этом скатерть, перепрыгивая с одной темы на другую. — Как вы вообще с этим?..       — Подумали, что хотим тебе счастья, — Сергей пожимает плечами, словно не совсем уверен в своих словах. — Мы многого не понимаем, наверное, но ты любишь Антона, а он, вероятно, любит тебя, и как-то это глупо — пытаться лезть с советами к взрослым людям.       Арс даже не понимает, чему удивляется больше: «взрослым людям» или проницательности родителей.       — Ну чего ты удивляешься? — Татьяна смеётся, поворачивая голову к Антону. — Вы же живёте в Москве вместе, да? Ты постоянно с Арсением рядом, когда мы звоним ему вечерами.       У Шастуна уши алеют от смущения, но он кивает; это странно, родители Арсу звонят редко, тем более по видео, но действительно часто попадают именно на их с Шастом совместные вечера. Не сказать, конечно, что они в кадре сидят в обнимку, но Антон и не прячется: задаёт обычные вопросы, пока Арсений разговаривает с семьёй, приносит ему чай, иногда шастает по квартире за его спиной. Всё это делают и друзья, конечно, но Попову и в голову раньше не приходило, что даже самые близкие друзья не проводят вместе каждый вечер, а родители, скорее всего, даже по редким звонкам смогли понять, что они-то как раз да.       Очень хочется сбежать, но отец с мамой улыбаются спокойно, Стас хитро щурится из-за своего стакана, а Антон тянет руку, наконец сжимая его ладонь в своей без стеснения и попыток скрыться; в этот момент Арс делает глубокий вдох.       — Мы давно хотели сказать, но, сами понимаете, сложно, мы и моим родителям только недавно рассказали, — Шастун говорит это, пожимая плечами, и гладит Арсения по тыльной стороне ладони подушечкой большого пальца. — Вопрос каминг-аута вообще трудный, устали уже думать, как это объяснять.       — Хорошо, что не сказали раньше, — Сергей делает глоток, отставляет стакан подальше от себя. — Таня ещё в Новый год с тобой об этом говорила, но я недавно только к этому пришёл всему.       Арсу срочно нужно выпить, и поебать на концерт; Стас ловит его взгляд и коротко качает головой, мол, потом. Вот для этого они его и притащили, ага, точно, чтобы не дать эмоциям взять верх.       — Хорошо, спасибо, пап, — Арсений кивает, сжимает пальцы Антона, который его руку больше отпускать, кажется, не планирует. — И мам. Спасибо.       — Ну вы ешьте, ешьте, голодные же, наверное, с дороги, — Татьяна начинает суетиться, немного подталкивая к ним тарелки, и подкладывает почему-то Антону ещё картошки к той, которую он положил себе сам. — Худые все трое какие стали, кошмар вообще, вы едите на своих этих гастролях или нет?       Стас начинает рассказывать что-то как раз про очередной ресторан, в котором они обедали в сентябрьской части тура, а Шастун отпускает ладонь и начинает есть, периодически выдавая комплименты из серии «Очень вкусно, как у моей мамы прям». Над ним все по-доброму смеются, и Арс ловит внимательный взгляд отца на Антоне, но не замечает в нём ничего плохого, только, возможно, попытку понять, почему с ними всё вот так. Хочется, конечно, объяснить, но он прекрасно понимает, что это дело не одного разговора.       — А Ирочка? Что с ней у вас, Антон? — Татьяна задаёт вопрос, кажется, без задней мысли, просто любопытствуя, но Шастун кривит лицо, и хвататься за его руку приходится уже Арсу: Антон терпеть не может обсуждать свой лавандовый почти-брак с Кузнецовой, потому что постоянно выпадает из легенды, и хотя бы здесь они надеялись подобного избежать.       На помощь неожиданно приходит Стас.       — Ира работает с нами, помогает в формировании имиджа Антона, — Шеминов откладывает вилку, делает глоток воды, готовится, видимо, долго рассказывать про особенности формирования репутации в России и имиджмейкинг. — Не лучшая идея, как сейчас кажется, конечно, но, по крайней мере, совсем уж бешеных фанаток у него нет. Хотя всякого хватает, конечно.       — Бедная девочка, и она согласилась? — мама качает головой, глядя всё ещё на Антона, и он отвечает уже сам:       — Она член команды, сотрудник, у неё зарплата есть, жильё в Москве, возможность развиваться в любой сфере, в которой она захочет, подруги рядом. Ей нравится.       — Вы её как-нибудь тоже привозите, чего она там одна, — Татьяна вздыхает глубоко, явно Иру жалея. — Хорошая же девочка, красивая какая, а вы её — сотрудник.       — Мам, ей нормально, — Арс не любит Иру: часто ревнует иррационально, особенно если Антон задерживается в её квартире, потому что они всё-таки друзья, им есть, что обсудить, — и говорить о ней ему меньше всего сейчас хочется.       Мама кивает, тоже пристально в него всматриваясь, и уходит на кухню за пирожками: они тут вообще-то главное блюдо.       Антон двигается по дивану чуть ближе.       Отец спрашивает про роли: оказывается, они смотрели буквально пару дней назад вышедшие эпизоды сериалов, и мама, заходя в гостиную с блюдом горячих пирожков, на которые с радостью накидываются вечно голодные Антон со Стасом, восторженно делится впечатлениями от роли Арса в «Методе Михайлова».       — Ты так хорошо сыграл отца, сынок, очень вжился в роль, сразу видно, что скучаешь по дочке!       Вряд ли это сказано специально, но Арсению всё равно хочется уйти; они не виделись с Кьярой уже пару месяцев из-за его работы и вечной занятости Алёны, и пока встреч не предвидится: концерты, съёмки, кастинги, монтажи занимают всё свободное время, он даже в Питер не собирается в середине октября возвращаться — некогда.       — Но в этом сериале про свидания тебе подобрали вообще неподходящую роль, ты же у нас такой милый, а там — очень неприятный молодой человек.       Мама говорит искренне, и Арс радуется, что сыграть роль «неприятного молодого человека» у него действительно получилось настолько, что даже родители это отметили: отец на каждое слово матери кивает утвердительно и улыбается. Но пытающиеся подавить смешки Антон со Стасом портят, конечно, всё впечатление.       — Спасибо, мам, — Арс зыркает на Шастуна коротко, и тот пытается удержать лицо, но сыпется, как обычно, без особых на то причин. — Там ещё сериал скоро выйдет, и «Семейный бюджет» в кино, там не очень большая роль, меня даже в трейлере нет, но это прям фильм, представляешь?       Он сам не замечает, как начинает радостно распаляться: к концу фразы у него распрямляется вечно сгорбленная при родителях спина, руки беспокойно летают в воздухе сами по себе, словно он ими и не управляет совсем, улыбка растягивается до ушей, и он чувствует себя увереннее, чем обычно; Антон хватает его ладонь, теперь уже укладывая себе на колено, когда Арсений чуть не бьёт его по носу.       — Мы гордимся тобой, Арсений, ты долго к этому шёл, — отец поднимает свой стакан с водой, и Арс чувствует, как у него краснеет, кажется, всё: от ушей до кончиков пальцев на ногах. — Ты всё делаешь правильно, если для тебя это — счастье.       Антон сжимает его руку, всё так же лежащую на бедре, Стас тянется чокаться с его отцом, мама улыбается и смотрит на них с Шастуном как-то совсем умилённо; Арсу кажется, что это всё сон, и он даже щипает себя за бедро незаметно свободной рукой, но, ожидаемо, не просыпается.       — Ой, у вас же Дима с Серёжей голодные, наверное, почему вы их с собой не привезли? И Оксаночку, и Крап, наверное, рад был бы с папой поговорить! — мама начинает суетиться так резко, что дёргается даже Стас; ему обычно всё нипочём, а сегодня они правда с самолёта, уставшие, голодные, и хочется помолчать по возможности, которой Шеминов и пользуется первый раз в жизни, кажется. Отец помогает ей унести всё лишнее со стола и поставить на кухне чайник, а потом зовёт всех курить.       Первым, ожидаемо, встаёт Шастун: он наверняка хотел бы пойти на улицу ещё часа полтора назад, когда они только приехали, потому что волнуется он явно не меньше Арсения, хоть и старается этого не показывать; Стас выползает из-за стола медленно, бубнит, что у подъезда холодно, а курить на лестничной клетке некорректно по отношению к соседям, тем более такой толпой. Сергей предлагает ему длинную демисезонную куртку, которую обычно сам носит ближе к Новому году, все смеются, но Шеминов укутывается в свой пуховик, с которым предусмотрительно прилетел из Москвы, мол, он к таким холодам непривыкший. Арс показательно закатывает штаны до колен: мы сибиряки, нам нестрашно.       Ни Арсений, ни Стас курить, конечно, не остаются: первый ожидаемо замерзает почти сразу, Шеминов тащит его в квартиру, что-то под нос неразборчиво шипя про болезни актёров перед концертами.       Антон смотрит им вслед почти тоскливо, но Попов только пожимает плечами, мол, вам, наверное, всё-таки надо поговорить, это же мой отец, я с твоим отчимом тоже так разговаривал — наедине.       Хотя бросать Шастуна одного нет желания, конечно, но и отмораживать себе ноги, руки и остальные части тела хочется ещё меньше.       До квартиры они в итоге не доходят: Арсу чешется остаться где-то в подъезде и перехватить Антона, чтобы спросить, всё ли в порядке, а по пути до квартиры оказывается висящее на стене зеркало, ещё и Стас укутанный так удачно рядом находится. Концептуальное селфи придумывается в секунду, и Шеминов, скрипя зубами, даже соглашается в этом поучаствовать.       — Арс, серьёзно, тут едва ли теплее, чем на улице, иди сюда быстро, — Антон поднимается по лестнице следом за Сергеем, недовольно пыхтит и сверкает глазами, когда Арсений уже в своём телефоне рассматривает фотографию и усиленно продумывает подпись, чтобы забить её в заметки.       — А? — он поворачивает голову, когда Шастун останавливается меньше, чем в полуметре, а Стас с отцом уже поднимаются на нужный этаж. — Всё нормально?       — Нет, потому что ты какого-то чёрта ходишь по улице с голыми ногами, с ума сошёл? А если заболеешь? Это не из Курска быстренько улететь, чтобы дома отлежаться, это минимум пять часов в самолёте, Арсень, одному и больному, ты нормальный, нет? — Антон выдаёт тираду на одном дыхании, опускается на корточки, смотрит снизу вверх. На этаж выше хлопает дверь.       — Антон, ты чего? Минут пять прошло всего, да и мы тут же были почти всё время, тепло, ну, — Попов чувствует себя неловко, цепляется за плечо Шастуна, пытается тянуть наверх, но Антон не поддаётся.       — Чтобы больше так не делал, пожалуйста, — он раскатывает одну штанину, вторую, поправляет, чтобы не было лишних складок. — Вот, так нормально. Не геройствуй, хорошо? Ты мне нужен здоровый и радостный, кто иначе будет меня по утрам в нормальное настроение приводить?       — Вы об этом с отцом моим говорили, да? — Арсений смеётся, когда Шаст встаёт и тянет его на себя, укладывая ладони на лопатках. — О том, кто, кому и как настроение поднимает?       — Ну ты дурачина, Арсень, да? — у Антона краснеют уши, но он улыбается широко и носом утыкается Арсу в макушку. — Давай телефон сюда, фотографию потом дома повесим.       Он забирает у Попова из рук телефон, снимает блокировку, открывает камеру, в итоге обнимает со спины одной рукой и укладывает голову на плечо, сгибаясь словно в три погибели.       — Я не такой уж и маленький, — Арс бубнит это себе под нос, и Антон нажимает на кнопку на экране, фиксируя его недовольное лицо и свою широченную улыбку, засовывает телефон в карман Арсовых штанов.       — Ты это в твиттере ещё расскажи девочкам, ага, — Шастун выпрямляется, чмокает его в макушку и отрывается, наконец. — Пойдём, там мама твоя ждёт, да и ехать скоро уже на саунд-чек. В душ придётся, правда, у родителей твоих сходить: Стас говорит, что в гостиницу уже не успеем.       — Главное, не вдвоём: отец не выдержит, — Арс хихикает себе под нос, морщится, а Антон щёлкает его по нему.       — Думаю, они бы поняли, а вот Стасяо давай пожалеем, он нам сегодня ещё живой нужен. Пойдём.       Они поднимаются всего пролёт, но Арс не удерживается и хватает Антона за руку: ему так хочется касаться, потому что можно, потому что прямо сейчас ни от кого ничего не нужно скрывать, потому что это его способ делиться эмоциями и рассказывать всему миру, как он счастлив и кто ему в этом помогает. Шастун переплетает пальцы, позволяет тянуть за собой, не отпускает, даже когда захлопывает за ними дверь квартиры.       — Стас говорит, вам ехать через час уже, поэтому он ушёл в душ, — мама собирает со стола оставшиеся тарелки, и Шастун тянется помочь: Антон вообще тот самый «хороший мальчик», который даже в тридцать лет и будучи звездой телевидения стремится помочь «взрослым».       — Нам ещё звук нужно настроить и потренироваться, да, — Арсу неловко уезжать вот так, ему хочется поговорить чуть больше, спросить, как это получилось, что родители отнеслись к его жизни, ориентации, отношениям так просто, но для этого нужно остаться наедине, поэтому он просит: — Шаст, я Стасу покажу свою старую комнату, чтобы он там мог в тикток позалипать, а то ему сегодня ещё видео про папируса снимать надо, зря мы его брали с собой, что ли, — Антон смеётся, пока родители недоумённо смотрят на них, — ты иди пока в душ, ладно? Я потом быстро освежусь и поедем.       — Хорошо, — Шаст тянется к нему, чтобы коротко поцеловать в висок, как делает обычно, но осекается и руки опускает. — Блин, извините, по привычке, а вам, наверное…       — А нам нормально, Антош, — Татьяна улыбается и выходит из комнаты, кивая мужу. — Серёж, пойдём, соберём ребятам с собой пирогов, чтобы остальных накормили, а то нам Серёженька не простит потом, да и Димка похудел сильно.       Родители уходят, и Арс позволяет себе снова прижаться к Шастуну, пока тот вплетает пальцы ему в волосы.       Попову волнительно, но уже не страшно: да, он не ожидал, что всё будет так просто, что родители ни слова не скажут против, как это было обычно, что отец не будет держать лицо и что день пройдёт вот так; но это уже есть, ему только остаётся спросить кое-что важное и поблагодарить.       Дверь ванной хлопает, Стас шуршит чем-то в коридоре, явно убирая грязные вещи в свою сумку, и Шастун отрывается от Арсения сам.       — Пойдём, а то опоздаем, и Матвиенко нас сожрёт вместо пирожков твоей мамы.       Арс смеётся: Сережа ненавидит опоздания других так же сильно, как любит опаздывать сам.       Шеминов с радостью разваливается на старой Арсовой кровати, которая давно уже стала гостевой, и залипает в телефон: у них на самом деле миллион нерешённых вопросов по всем проектам, которые они сами же себе и придумали за последний год, и Стас не успевает иногда монтировать выпуски вовремя, чтобы рендер не подводил; они так с первыми «Историями» проебались, предварительно их анонсировав, а выложили в итоге, считай, на следующие сутки. Извиниться креативный продюсер их проекта перед поклонниками тогда слов не нашёл, но пообещал всем вокруг, что больше такого не повторится. Хуйня всё это, он еле успевает на вопросы в чатах отвечать, про монтаж в поездах и автобусах и речи сейчас не идёт. Но они стараются, и Стас в первую очередь.       Арс качает головой, неодобрительно думая, что где-то они с нагрузкой переборщили, и заходит на кухню, усаживаясь напротив сидящих на диване родителей.       — Пап, мам, я хотел спасибо сказать, — слова даются сложно, это не за подарок в детстве поблагодарить — за подобие принятия, за понимание, за отсутствие негатива, в конце концов. — Не представляю, чего вам это стоило, правда. И извините, что всё вот так — резко, ушатом воды на голову.       — Да где же резко, — мама улыбается, наклоняет голову вбок, как делает он сам иногда. — Вы с Антошей сколько уже встречаетесь? Лет пять?       — Эм, мам, ну… — до чего же неловко. — Наверное, да, не знаю точно, мы не считали, если честно.       — И ты думал, что все заметили, а мы нет? — Татьяна улыбается, а Сергей просто молчит, и Арс уже за это благодарен: отцу явно сложнее с этим справляться, и тот факт, что он хотя бы не закипает и не выдаёт ничего отрицательно окрашенного, уже многого стоит. — Ты счастлив с ним, мне этого достаточно.       — Спасибо, мам, — воздуха становится словно больше, и Арсению остаётся задать последний вопрос. — Пап, тебе нормально?       — Мне, Арсений, тяжело, но я тут посмотрел твои интервью и, знаешь, понял, что тебе, наверное, тоже не совсем легко со мной было, — слова явно даются отцу через силу, и Арс отводит взгляд: он достаточно откровенностей за последний год наговорил, прям как тридцатого декабря начал, так и не заканчивает до сих пор, получается. — Если тебе нравится твоя жизнь, то я не имею права тебе мешать.       — Спасибо, — это всё — больше, чем он мог бы просить, и слов найти не получается, но благодарность рвётся из груди, смешиваясь с горечью и всё-таки живущим внутри чувством вины. — Я правда счастлив сейчас.       — Вот и хорошо, сын, — отец обнимает маму за плечо, улыбается, наконец, хоть и тяжёлой улыбкой, словно вымученной, но Арс может его понять. — Это главное.       Они сидят так ещё какое-то время, молчат, и даже мама не суетится, как делает это обычно в волнении: день для всех вышел тяжёлый, эмоциональный, длинный, Арсению хочется смыть с себя, наконец, ощущение перелёта и груз серьёзных разговоров, поэтому он подскакивает со стула, когда за спиной снова хлопает дверь ванной.       — Я Антона к Стасу отправлю, и мы поедем уже скоро.       Родители кивают синхронно и встают, чтобы закончить со сбором еды для ребят.       Шастун, сразу в ванной переодевшийся в чистое, одной рукой сжимает полотенце и пытается тереть им волосы, чтобы сохли побыстрее, а второй — запихивает в сумку вещи, которые с себя снял. Арс не выдерживает насилия над кудрями и отбирает жёсткую ткань, мягко, двумя руками, промакивает чужую голову пару раз, сворачивает полотенце, чтобы закинуть в корзину для грязного белья.       — Давай ты хотя бы в туре не будешь издеваться над волосами, мне нравится, как они лежат, когда ты их не трогаешь лишний раз.       Шастун улыбается и щёлкает его по носу.       — Договорились, — застёгивает сумку, наконец, выпрямляется. — Мы пока со Стасом что-нибудь порешаем по рекламе, а ты не задерживайся, ладно? Нам выезжать скоро, не хочу, чтобы ты с мокрой головой ехал, а фена у тебя тут явно нет.       — У мамы есть, вообще-то, — Арсений смеётся и пихает Антона в бок, чтобы тот шёл уже в комнату и не мешал. — Но я быстро, правда. Не как обычно.       — Хорошо, — Шастун озирается, как будто в коридоре есть кто-то, кто может за ними наблюдать, и их слышно, вообще-то, из любой части квартиры, но он всё равно наклоняется, целует Арсения коротко, обнимая одной рукой за шею. — Я люблю тебя.       Арс кивает и, краснея, уходит в душ.       Кажется, он обведёт в своём личном подсознательном ежедневнике этот день такими яркими маркерами, чтобы никогда о нем не посметь забыть: и про родителей, которые, кажется, так долго обо всём этом думали, что давно смирились, и про Антона, который беспрекословно, без лишних вопросов и сомнений просто был рядом и молча поддерживал, даже про Стаса, которого они затащили на этот семейный почти обед только чтобы чувствовать себя увереннее. Всё произошедшее греет, заставляя душу расправлять крылья, а самого Арсения — хотеть сворачивать горы, и он такому исходу рад: концерт сегодня точно пройдёт отлично, и это важно; родителям билеты куплены в первый ряд.       Арс не даёт себе расслабиться сильно, встаёт под горячие струи, чувствуя, как вода затекает в глаза и ноздри, отфыркивается, вытирает лицо ладонью, но из-под душа не выходит: усталость хочется смыть с себя словно водопадом и только потом стереть грязь, пыль и пот. Он бы с радостью развалился сейчас в ванне, но ему нельзя превращаться в переваренную макаронину, которой он неизбежно в таком случае станет, да и ехать уже почти пора; нужно только высушить волосы и патчи налепить, а то синяки уже сейчас никуда не годятся.       Из душа он выходит, одетый в свежее и, так же, как и Антон со Стасом до этого, с грязными самолётными шмотками в руках, почти падает в объятия Шастуну, который улыбается во весь рот и громко благодарит его маму, размахивая феном:       — Спасибо, а то холодно на улице, а у нас и так Поз недавно болел, я его вылечу, конечно, но не хотелось бы, чтобы Арс в дороге себя так чувствовал, — Антон перехватывает его вещи из рук на ходу, всучивает фен, подталкивает в спину. — Давай, мой хороший, у нас десять минут, иначе нам Поз с Серым припишут тройничок со Стасом, а кому оно надо.       Арс хихикает и уходит приводить себя в порядок, пока Шеминов ворчит на шум, мешающий ему развивать насмотренность.       Тот факт, что «насмотренность» — это про что-то эстетичное и креативное, а не про однотипные тиктоки под глупые рекламные треки, Арсений не говорит; в конце концов, Стас вписывается после подобных залипаний в съёмки какого-нибудь Арсового концептуального бреда, и жаловаться в данной ситуации грех.       Попов правда ценит тот факт, что в команде его принимают таким, какой он есть. И ещё честно может назвать их всех семьёй.       Ему вообще после разговора с родителями хочется обнимать весь мир, благодарить и душить любовью, но на это не хватает времени, поэтому он только выключает фен, чтобы отнести его на место. Но, стоит ему только сделать из комнаты шаг, Шастун вкладывает ему в свободную ладонь банку с патчами и кремом для лица — чтобы кожа на морозе не шелушилась, — забирает снова всё лишнее, за плечи разворачивает обратно.       — Стас, а что с Антоном? — Арсений распределяет крем по коже подушечками пальцев, приклеивает патчи: ехать на такси минут 15, как раз в гримёрке можно будет снять. — Он, конечно, всегда ко всем внимателен, но сегодня…       — Господи, как вы меня уже заебали, — Шеминов хлопает сам себя ладонью по лицу, закатывая глаза. — Один спрашивает, как ему помочь второму справиться со стрессом, второй — что не так с первым. Можно как-то без ваших личных драм? Мы на работе вообще-то.       — Ну ты наш друг, в первую очередь, — Шастун сегодня на удивление бодр и перемещается как будто быстрее обычного, поэтому вырастает в дверном проёме совсем неожиданно. — Спасибо тебе, кстати, за компанию, разрядил обстановку.       — Зато нервную систему себе зарядил — будь здоров из-за вашей драмы, — Стас ворчит больше по привычке, и они оба это знают, поэтому усмехаются и молчат. — Ладно, я такси вызвал, через пять минут будет, поехали, там все сейчас сожрут вас вместо пирожков, а Оксана потом ещё скажет, что поправилась из-за вас.       — Она в любом случае так скажет, — Арсений улыбается, отдаёт Антону баночки, которые тот принимает с такой широкой улыбкой, будто у него лицо треснет сейчас, зашивай ещё потом. — Погнали, правда, че ты разлёгся, Стас.       Шастун ржёт, разворачиваясь, чтобы убрать Арсову косметику в его сумку, Попов идёт за ним, борясь с желанием запрыгнуть на спину и остаться так на всю жизнь. Стас матерится себе под нос и недовольно стонет. Обычный рабочий день, в целом, они в офисе так же себя ведут.       Арса возвращает в реальность, наконец, его перестаёт трясти от волнения, адреналин в крови утихает. Всё хорошо, нужно просто отыграть концерт.       Родители провожают их на пороге квартиры; Арсений сам просит не спускаться, чтобы никто не мёрз на улице, тем более что они увидятся и на самом выступлении, и после, пока ребятам не нужно будет ехать на вокзал. Отец обнимает его коротко, пожимает руки Стасу и Антону; Шаста в итоге притягивает к себе и хлопает по спине, обнимая, но ничего не говорит. Мама обнимает всех по очереди, почему-то начиная со Стаса и оставляя Антона напоследок: она долго его обнимает, и Шастун наклоняется к ней, видно, что чувствует себя неловко, но и прервать объятие не может. В итоге Татьяна отрывается от него, наконец, снова поворачивается к Арсу:       — Вот вам для ребят еда, обязательно Серёжу с Димой покормите, а то вы там на своём телевидении совсем с ума сошли с похудением, куда делись только все, — отец отдаёт Арсу пакет, и мама продолжает уже тише: — И приезжайте, как будет возможность, хорошо? Мы скучаем.       — Мам, мы увидимся через пару часов, — Арсений не хочет показывать, что его это пробирает до глубины души и хочется остаться в этом моменте ещё на какое-то время, а нужно уже бежать. — Но мы приедем обязательно, да? — он оборачивается по привычке на Антона.       — Конечно, — Шастун кладёт руку ему на плечо, аккуратно поправляет ремень сумки. — Мы поедем, очень вас ждём сегодня.       — Все, уходите, дети, — отец машет на них рукой, открывает дверь. — Вечером поговорим, а то мать сейчас разревётся и вы никуда не сможете поехать, только поплыть.       — Серёжа! — мама смеётся сквозь стоящие в глазах слезы, и Арс снова её обнимает; надеется, что хотя бы часть своей благодарности может ей передать.       — Все, нас уже правда ждут. До вечера! — Стас прерывает прощание, и ему Арсений благодарен тоже: он сам по себе эмоционален, но сентиментальные прощания, которые, тем более, фактически не очень имеют смысл, любит несильно. Хорошо, что Шеминов согласился ехать с ними.       Шастун усаживается вместе с ним на заднем сидении, пока Стас кидает на них недовольные взгляды через зеркало заднего вида, и незаметно тянет руку, укладывая свою ладонь на Арсову, гладит большим пальцем, улыбается, глядя перед собой. Арсений замечает его улыбку почти боковым зрением, едва поворачивая голову, и улыбается сам; в общем чате телеграма Серёжа уже проклинает их за опоздание, но почему-то на это очень плевать.       Попов даже подумать не мог, что ему станет настолько легче.       Он всю дорогу крутит в голове знание, что родители правда смотрят все его интервью, эпизоды, выпуски, что они слушают и слышат, думают о том, что с ним происходит и как они к этому относятся, а не реагируют отрицанием; раньше казалось, что им это всё не интересно и не нужно, Арс не рассказывал про кастинги и съёмки, не делился творческими планами и успехами. С возросшей популярностью скрыть что-то стало невозможно, но он никогда не спрашивал мнений: зачем, если никто всё равно не посмотрит? Оказалось, смотрели, слушали, делали выводы. Даже не ругали за мат, хотя он-то думал… Может, зря?       Они с Антоном так долго учились обо всём разговаривать и обсуждать, теперь что, ещё и с родителями такое же взаимодействие выстроить можно? Охуеть.       Когда вся их дружная компания вваливается в гримёрку, Дима с Серёжей уже настраивают на сцене микрофоны вместе с Крапом, а Оксана копается в каких-то организаторских бумагах; она улыбается, когда Шастун перед её носом трясёт пакетом.       — О, еда, спасибо, а то эти трое только бубнили, что вы опаздываете, — девушка отбирает пирожки и щёлкает кнопкой на электрическом чайнике. — Идите, они вам всё настроят, а то я тут задолбалась форточку открывать.       Арс улыбается: в этой его семье всё по-прежнему, никаких новостей. Хоть где-то, иначе бы он не выдержал.       Серёжа с Димой минут десять читают им нотации о том, что опаздывать плохо, не давая и слова вставить, пока Крап помогает всем надеть гарнитуры и закрепить, чтобы не падали; на самом деле, они и задержались-то минут на пять всего, но Матвиенко своей возможности подушнить никогда не упускает, а уж Поз и подавно. Арсений улыбается только: ну и ладно, если им так хочется — пожалуйста.       — А вы чё такие умиротворённые оба? — Серёжа переводит взгляд с Антона на Арсения и обратно, а потом обращается к Стасу: — Им там благословение дали? У нас свадьба намечается?       — Ага, — Шеминов делает глоток воды из стакана, которые Оксана всегда им на сцену приносит на чек, — завтра в Новосибирске, а сегодня помолвка.       — Пиздец, — Дима тащит телефон из кармана, открывает камеру. — Итак, господа брачующиеся, совет вам да любовь, а нам беруши купите, пожалуйста, на весь тур.       — Обязательно, Поз, и маску для сна подарю, чтобы ты случайно ничего лишнего не увидел, — Шастун пытается язвить, но у него никогда не получается быть вредным, когда он счастлив. — Мы там это, как-то к концерту будем готовиться? Или размялись уже?       — Да будем, будем, погнали, — Стас вздыхает: он, кажется, заебался за день больше остальных. — Крап, давай там звук отстроим?       Крап кивает, работа закипает.       Арс уже на этапе саунд-чека понимает, что его окончательно отпустили все утренние страхи: у него и панчи на рэп выходят легче, чем обычно, из-за чего Шастун смотрит удивлённо, но явно им гордится, и тренировочные ассоциации получаются интереснее и смешнее даже, чем всегда. Дима качает головой, едва слышно говоря что-то типа «Совсем пизданулись», Серёжа ухмыляется почти понимающе, Стас зыркает на них с Антоном постоянно, когда у них не получается друг от друга отлипнуть. Никто даже не обращает внимания, что сторис с чека Антон опять записывает, концентрируясь на Арсе, хотя обычно Диму с его саркастичными комментариями заткнуть получается с огромным трудом. Спустя час Шеминов командует перерыв, они оставляют на сцене микрофоны и возвращаются в гримёрку.       Оксана даже греет им пирожки в буфете, чтобы они не ели холодное, и Сережа с Димой и Крапом наперебой просят поблагодарить маму Арсения за домашний обед, на что он отмахивается только, мол, и сами спасибо скажете после концерта, они придут ещё. Антон смущённо улыбается, сидя напротив; Серёжа, святая простота, от вопроса, конечно, не удерживается:       — Нет, серьёзно? Прям благословили?       — Да а ну мы прям спрашивали, — Арсений фыркает, чуть не давится кофе. — Рассказали, поговорили, поняли друг друга.       — Поняли? — Дима улыбается чересчур понимающе. — Прям поняли и приняли?       — Смирились скорее, но это уже много, Дим, — Арс ловит взгляд Антона, и они оба снова немного плывут. — Мама вон попросила почаще приезжать.       — Ага, и Иру привозить, — Шастун ржёт в голос, и остальные присоединяются: смешно, Кузнецова прям так в Сибирь и поехала за ними ради пирожков и картошки с грибами. — Весёлая бы выдалась поездка.       — Я бы посмотрел, — Матвиенко допивает энергетик, вытирает руки о штаны, и Арсений морщится: ну что за люди его окружают. — Ладно, всё это забавно, но нам как бы выступать через час, давайте там собираться, что ли.       — А с каких пор нами Сережа командует? — Дима оборачивается на Стаса, который только плечами пожимает, мол, я обязанности не перекладывал. — Но вообще да, давайте потом как-нибудь поговорим о вашей счастливой семейной жизни и встречах с родителями.       Следующий час они тратят на переодевание в концертное, лёгкий грим, который Оксана за годы поездок научилась наносить за пять минут, допивают кофе, перебрасываются ничего не значащими фразами, слегка друг друга подначивая. Шастун периодически залипает, поворачиваясь на него, но Арс и себя на этом ловит, и чувствует себя свободнее; в голове проскальзывает мысль, что ему это наконец-то разрешил кто-то взрослый, как будто больше в его чувствах нет ничего запретного, и любовь, которая живёт в нём уже не первый год, ощущается уже не грузом на душе, а чем-то лёгким, почти невесомым. Неиронично вспоминаются «полёты на крыльях любви», и Арс хмыкает про себя: не хватало ещё крышей поехать от счастья. А ведь Дима был прав: они и не заметили совсем. Наверное, именно поэтому Поз молчит и отворачивается, когда Шастун лезет в телефон и снимает кружочек в канал: почти незаметно для остальных, но Арсений знает, что он там в упор смотрит в камеру и смеётся счастливо.       — Чё, пойдёмте? Там зал уже собрался почти.       Стас, как обычно, за всем бдит и все видит.       Уже за кулисами на всех накатывает, и Шеминов, не давая себе разволноваться окончательно, решает начать концерт почти без опоздания.       Стас выбегает на сцену; они все уже взрослые люди, даже Шаст, которого ещё пару месяцев назад все называли пиздюком и малолеткой, вообще-то перешагнул порог четвёртого десятка, а ещё у каждого свои проекты, бизнес, кастинги и съёмки отдельно от остальных, но они всё равно волнуются перед каждым концертом, словно дети. Серёжа бродит молча по закулисью, Дима, наоборот, стоит, уткнувшись лбом в собственные сложенные домиком ладони, Антон подпрыгивает нетерпеливо, Арс же обычно мельтешит по всему свободному пространству и всех пытается поддержать. Но сегодня поддержка особенно нужна ему самому, поэтому он тихонечко усаживается на стоящий у выхода на сцену стул, вслушивается в то, что говорит зрителям Стас, считает про себя до десяти.       — Арс, я люблю тебя.       Шастун оказывается сидящим перед ним на корточках, смотрит снизу вверх, поправляет чёлку, зачёсывая назад. Арсений слышит предваряющие объявление актеров слова, наклоняется, говорит:       — Я тебя тоже люблю, очень, — и срывается под софиты, потому что слышит своё имя.       Они не удерживаются: сам Арсений рассказывает, что родители сидят в зале, улыбается в этот момент шире, чем мог бы себе представить ещё утром, Стас вбрасывает про съеденные утром грибы, благо, хотя бы Антон отмалчивается, но все понимают, что их владеющие дедуктивным методом в совершенстве фанаты сами все докрутят и найдут. Арсу похуй; ему, на самом деле, уже даже интересно, как далеко они могли бы зайти в своих намёках, особенно сейчас, когда количество шуток с пометкой «квирбейтинг» на их же канале перевалило все допустимые и недопустимые нормы. И не то чтобы он был против этого, но реакция общества и государства на некоторые вещи всё-таки неприятна, хоть и ожидаема.       Он выныривает из своих размышлений как раз к началу первой игры; концерт проходит на ура, и это, конечно, всё ещё для Арсения удивительно: он никак не может привыкнуть, что за столько лет совместной работы, бесконечных тренировок, неудач, подъёмов и снова — провалов, они всё-таки научились «ловить» друг друга и быть смешными не потому что у них что-то не получается и не «из жалости», а потому что профессионалы своего дела и лучшие в стране. Удивительно.       Удивительно, как много он мог бы обесценить, особенно собственных достижений, если бы не люди, которые находятся рядом.       Шастун налетает на него, едва они уходят со сцены, вжимает в себя, пальцами одной руки вплетается в волосы; они оба мокрые от пота, вонючие, грязные, вокруг люди ходят, но почему-то Антона это не останавливает, он на несколько секунд обнимает Арса так крепко, что дышать становится тяжело.       Отпускает, поправляет собственную чёлку, которая в глаза лезет непослушными мокрыми кудрями, улыбается.       — Пойдём, там же родители твои ещё, и нам в гостиницу надо хоть на час.       Арс кивает и идёт следом, едва удерживаясь от желания схватить Антона за руку.       В гримёрке привычно шумно.       Отец с мамой обнимают ребят по очереди, видимо, когда Шастун подталкивает его в двери, что-то говорят, хвалят, отмечают Серёжину актёрскую игру и Димино чувство юмора. Арсу совсем немного обидно это слышать, но он привык: Шастун смешной, Дима саркастичный, Серёжа играет хорошо, а он странный просто. Подумаешь, им такое часто говорят.       — Сын, я горжусь тобой.       Отец говорит это громко, пожимает руку, обнимает крепко; у Сергея в глазах, кажется, слёзы, но Арсений не может в это поверить, поэтому мысль о подобной сентиментальности от себя отгоняет.       — Арсений, вы такие молодцы, ты такой замечательный актёр, мы так тобой гордимся! — мама тоже его обнимает, и Арсу приходится наклониться немного, чтобы она могла его поцеловать в обе щёки, как ребёнка. Фактически, он ведь и есть.       — Да, Арс молодец, всегда, — Шастун улыбается так широко, что ещё чуть-чуть — и даже его огромный рот треснет и разойдётся улыбкой Гуинплена. — Лучший, Арс.       — Шаст, мы поняли, — Матвиенко закатывает глаза, Дима ржёт, Оксана пихает его в плечо. — Господи, они никогда не угомонятся, да?       — Кажется, нет, — Стас вздыхает тяжело, но улыбается тоже, и повисшее было в воздухе напряжение спадает в момент. — Так, давайте, собираемся, у нас два часа до поезда, поэтому как-нибудь побыстрее.       Все торопятся, и Арс опять сбрасывает сбор вещей на Антона: сегодня, видимо, его очередь отдуваться за все годы отношений, потому что Попову нужно попрощаться с родителями, а времени мало катастрофически. Им бы ещё успеть быстренько в душ забежать перед переездом до Новосибирска, так что в интересах Шастуна сегодня разделить обязанности: кто-то следит за сумками, кто-то — общается с семьёй.       — Спасибо, мам, пап, ещё раз, — Арсения переполняют эмоции и немного — адреналин после концерта, — для меня это важно очень, я даже не объясню, насколько.       — Мы гордимся тобой, Арсений, — отец обнимает его, хлопает по спине. — Вы делаете большое дело, а ты лично — замечательный актёр.       — Вы же ничего особенно и не видели, это же ну, всё малые формы, знаешь, — Арс по привычке не может принять этот комплимент вот так сразу, но мама за спиной у отца качает головой и улыбается.       — Важно, что вы талантливые и очень большие молодцы, и это видно в любой форме, — Татьяна обнимает его следом за Сергеем, целует в щёку. — Мы поедем, напишите нам, как доберётесь до Новосибирска. И вообще — звоните, мы же скучаем.       — Да, хорошо, спасибо, — Арсений улыбается, слышит, как его зовёт Антон, — я вас люблю.       — И мы тебя, сын.       Родители уходят, и Арсений сентиментально смотрит им вслед несколько мгновений, пока Шастун не тянет его за плечо:       — Поехали, у нас времени совсем в обрез, — Антон заглядывает ему в лицо, перехватывает ладонь своей. — Всё хорошо?       — Лучше, чем я мог подумать, — Арс улыбается и морщит нос, пока Антон тащит его за собой в другую сторону коридора. — Спать только хочу пиздец.       — Вот в поезде и выспимся, у нас вроде в этот раз по два человека на купе, — они выходят к дверям, где их ждут остальные, Антон убирает руку. — Чё, погнали?       На улице их ждут, как и всегда, и Арс пытается принимать это как фанатскую любовь, а не как что-то нездоровое: в последнее время становится сложнее, потому что за машинами стали бегать, а в Питере летом они долго не могли выехать, потому что люди просто заблокировали проезд. Они все ценят свою аудиторию и любят, но как справляться с подобным — решить не могут, и это лично его очень задевает; остальных, конечно, тоже, но в меньшей степени: по разным причинам Арсений более эмпатичен, что ли. Он и для себя это объяснить не может, поэтому часто старается смолчать или сказать, что он в курсе и всё понимает, только намёками.       Их всех это тянет, но решения ещё никто не нашёл. Возможно, они ищут его просто не там.       С этими мыслями Арс садится в машину и откидывается на спинку сиденья; эмоции этого длинного дня догоняют разом, сваливаются на грудь, придавливая, и он закрывает глаза, слышит, как остальные обсуждают концерт. Он очень им благодарен, что его не трогают; кажется, стоит потом сказать им об этом словами.       — Приехали, Арс, пойдём, — Антон снова тянет его за руку, и Попов понимает, что задремал по дороге до гостиницы.       Он потягивается, перехватывает у Шастуна свою сумку и идёт следом.       У них сегодня один номер на двоих, как и почти всегда в ситуациях, когда ночевать в городе они не остаются; Антон включает свет, заходя за ним и закрывая дверь.       — Поговорим?       — Не уверен, что сейчас готов, — Арсений пожимает плечами, бросает сумку на пол, стаскивает с себя куртку, вешает на спинку кресла. — Надо подумать, отрефлексировать, знаешь. Неожиданно это всё.       — Да уж, — Шастун смеётся, притягивает его к себе в очередной раз за этот длинный день. — Всё прошло лучше, чем мы думали, да?       Арсений только кивает: сил на разговоры не остаётся совсем.       Они так и стоят несколько минут в обнимку, пока Антон гладит его по спине осторожно и дышит в макушку, а сам Арс прижимается ближе и утыкается носом в плечо.       — Пойдём в душ?       Антон кивает, и Попов это больше чувствует, конечно; он разворачивается в чужих руках, перехватывает ладонь, тянет за собой. Шастун усмехается едва слышно, но послушно идёт: ему расставаться тоже не хочется, тем более что не так часто у них есть возможность побыть просто вдвоём, без ребят, без необходимости куда-то бежать, с кем-то говорить, от кого-то что-то скрывать. Поэтому они пользуются каждой минутой, и это часто вообще не связано с сексом; потому что иногда просто помолчать вдвоём куда интимнее, чем трахаться.       Даже сейчас — не хочется.       Точнее, им хочется наверняка обоим, Арсений видит, как у Антона расширяются зрачки, когда он стягивает с себя футболку и выпутывается из штанов вместе с трусами, но у них ни времени, ни сил сейчас нет на какие-то активные действия. Поэтому Арс только тянет к Антону руки, помогает снять одежду тоже, а потом подталкивает к душевой кабине.       — Пойдём, нас через полчаса начнут искать с собаками, поэтому нужно как-то побыстрее.       Шастун кивает, забирается за ним следом.       Места, естественно, для двух взрослых мужчин мало, кронштейн для душа установлен низко, вода сначала льётся ледяная, и Антон шипит недовольно, когда на него летят первые капли, но они и не в таких условиях бывали, поэтому неприятные впечатления затираются просто присутствием любимого человека. Шастун целует его в плечо, ведёт губами по коже, пока Арсений воюет со смесителем, и обнимает со спины, прижимаясь грудью, и это важнее и нужнее, кажется, всего, что могло бы с ними сегодня ещё произойти.       — Спасибо, — Арс выдыхает слова больше, чем говорит, — я бы не справился без тебя.       — Самое смешное, что без меня бы и не пришлось справляться, да? — Антон улыбается, и Арсений чувствует эту улыбку кожей.       — Мне бы не понравилось не справляться, если честно, — он разворачивается в объятиях, целует коротко, смеётся, когда Антон недовольно морщится из-за перепадов температуры воды, — иди сюда, дурачина, правда скоро ехать уже.       Арс льёт шампунь себе на ладонь, запускает её в мокрые уже волосы Антона, массирует осторожно, пока Шастун прикрывает глаза и немного запрокидывает голову, из-за чего Арсению приходится до него тянуться, и он привстаёт на носочки. Антон, кажется, чувствует это, наклоняет голову, подставляется под чужие ладони как огромный кот. Арс спустя пару минут убирает руки, теперь уже берёт гель для душа и принимается растирать Антону всё тело. Шастун медленно поворачивается, поднимает руки, не пытается что-то делать сам, а Арсений только и думает, что это — малая часть того, что он может отдать Антону в ответ на его чувства, поддержку и бесконечное просто доверие, потому что его душа, кажется, разрастается до масштабов небольшой галактики.       — Иди сюда, — Арс снимает душ с кронштейна, проверяет температуру воды рукой на всякий случай, хотя знает, что всё нормально — чувствует же сам. Смывает с Антона мыльную пену, прикрывает ладонью глаза, чтобы вода не попала, пока льёт воду на макушку. Целует в кончик носа.       — Моя очередь, Арсень, — Шастун словно просыпается, забирает из рук лейку, устанавливает её обратно в держатель, коротко чмокает в висок и повторяет все действия в том же порядке.       Арс в этот момент почти отключается от реальности: это именно то, что ему было нужно, на несколько минут ощутить себя в чьих-то руках, когда ничего решать не надо, прямо сейчас их нигде не ждут и никуда не торопят. Его ещё сильнее топит в собственных чувствах: любви, благодарности, желании отдавать и принимать, и он прижимается к Шастуну всем телом, утыкаясь носом в шею, когда Антон уже смывает мыло и с него.       — Чего ты?       Арс пожимает плечами едва-едва, кладёт ладони Антону на шею, носом ведёт по шее вверх, к скуле, касается губами. Шепчет:       — Я люблю тебя.       Антон поворачивает голову, целует его, отвечает «И я тебя люблю».       Хочется остаться вот здесь и сейчас, но — их несколько минут тишины заканчиваются, Шастун тянет его за руку из душа, протягивает полотенце, уже в комнате наблюдает, как Арсений одевается во что-то удобно-поездочное, пока натягивает на себя штаны и худи. Говорить не хочется, но Серёжа уже стучит в дверь номера, бубнит что-то из серии «Не хочу знать, чем вы там занимаетесь», Антон ржёт, кажется, на весь этаж, чуть ли ногами не топает, как и всегда в таких случаях, целует Арсения в висок уже у дверей.       — Всё хорошо, а будет ещё лучше, так ты говоришь?       Арс кивает, улыбается, сжимает его ладонь и отпускает, выходя из номера.       Им ехать всю ночь до Новосибирска, у них ещё семь концертов впереди, и никто не знает, что ждёт их дальше, в целом.       Но сейчас Арс думает, что остальное уже неважно. Он чувствует себя дома — здесь и сейчас.