я так хотел твою фамилию

      «Шастун, ты долбоёб»       Антон читает сообщение на заблокированном экране, потому что открывать ничего не хочется, и дышит через нос, чтобы успокоиться: да он с первых секунд понял, что недоговорённость на аудиторию почти в два ляма была ошибкой. А тут ещё и Арс со своими претензиями из угла гримёрки и почему только вслух не сказал, что чем-то недоволен? Сидит теперь, пыхтит на всё происходящее, односложно отвечает и явно не планирует разговаривать ни с кем примерно целую вечность.       А ведь им ещё ночевать в одном номере, Антон специально просил Оксану, чтобы им не брали отдельные и не селили с кем-то: в конце тура хотелось просто побыть вдвоём.       Побыли, блять.       Шастун знает, чем всё произошедшее повернётся: Арс будет молчать и дуться до прилёта, закинет в квартиру вещи и свалит в Питер к дочери, не предупреждая; наверняка билеты покупает прямо сейчас. Это не первый шастуновский проёб, они это много раз проходили, и Антону бесполезно извиняться: во-первых, он и не перед Арсением виноват, а во-вторых, тот его всё равно не станет слушать. После того, как Шаст во Владивостоке ляпнул про эскортниц, Арс злился до конца тура, а потом ещё после публикации влога бубнил неделю вместе со всем твиттером. Антон клятвенно обещал ему и себе следить за выражениями в сторону незнакомых людей и не давать оценочных суждений, потому что «это некорректно, Антон, тем более, они нам вообще ничего плохого не сделали, просто мимо прошли, а ты их оскорбил». Конечно, они это проговорили, обсудили и сделали выводы, но тот факт, что сейчас душнить Арсений будет ещё минимум неделю, неоспорим.       Хочется спрятаться в капюшон и сделать вид, что ничего не происходит, но Стас пихает его в плечо и тычет пальцем в экран, мол, Шаст, смотри, первые долбоёбы. Шутку про то, что первыми-то в этой гонке были они сами, приходится проглотить.       Всё, конечно, хорошо будет, но пока его тошнит от происходящего.       И Антон был бы рад удалить репост и сделать другую сторис, но количество людей, у которых стоят уведомления на его аккаунт, уже давно перевалило все мыслимые и немыслимые пределы, поэтому, на самом деле, что-то делать уже поздно. В первые пару минут ещё был толк, наверное, но спустя почти полчаса после того, как фото было показано на его аудиторию, а он не обращал внимания на телефон и пытался отбиться от всех желающих сфотографироваться с ними организаторами и сотрудниками концертного зала, писать что-то даже в следующей сторис будет провалом. Да и Стас в таком состоянии ничего подобного не согласует, а это же всё-таки общий проект. Фу блять.       Арсений опять зыркает на него из угла, и в этом виноватом состоянии Антон обычно как раз к нему и идёт — заворачиваться в объятия как в одеяло и обдумывать произошедшее, но сегодня Лис станет скорее ежом и свернётся в клубок, чтобы исколоть руки и не дать к себе прикоснуться.       Бля.       Им до утра находиться в одном номере, и Антон даже не знает, жалеет он об этом сейчас или нет; Попов может быть настолько пассивно-агрессивной сукой, что иногда становится страшно. Все эти ещё разговоры про абьюз и моральное насилие — Антон постоянно читает что-то подобное в инстаграме и анализирует своё и Арсово поведение на предмет «красных флажков». Пока вроде без них обходятся, но хрен знает, кого и когда сорвёт.       Шастун знает, что им обоим нужно меняться, и не идеализирует ни себя, ни Арсения, только не понимает, с какой стороны подступаться к этим изменениям.       Вот, кажется, жизнь сама его к ним привела. Пиздец.       Не такой ценой ему хотелось бы становиться лучше, но имеем что имеем, поэтому Антон трясёт головой, сбрасывая с себя остатки сценического мандража, улыбается широко, бросает виноватый взгляд всё в тот же угол гримёрки. Арс на него не смотрит и вряд ли будет сегодня. Всё это печально, но никто не должен этого понять.       Куда приятнее видеть в том же тиктоке эдиты с влюблёнными взглядами, нежели очередное напоминание про проёбы. Про один конкретный, но Антон, как и все фанаты, старается этот день не вспоминать и даже дату из памяти выбрасывает старательно, как бы сложно это ни было.       Он вообще не хочет видеть такого Арсения больше никогда, потому что в тот день казалось, что они уже не смогут быть вместе, хоть Антон ничего и не сделал — просто уехал в другой отель, чтобы выспаться. Один в номере.       Кто ж знал, что такие вещи нужно проговаривать любимому человеку, особенно если у вас с этим человеком отношения ещё не в самой стабильной стадии.       Размышления уводят Шастуна не в самую весёлую сторону, и он всё-таки натягивает улыбку через силу, подхватывает сумку — Арсений свою не выпускает из рук, хотя весь тур совершенно спокойно носился по городам налегке и даже не пытался настаивать на собственной самостоятельности, мол, хочет муж таскаться с вещами — должность носильщика вещей Арсения Попова и его самого всегда для вас.       Антон точно знает, что Арс злится сильнее обычного.       Но раз ещё не шепчется с Оксаной, договариваясь об отдельном всё-таки номере, значит, шансы у Шастуна есть. Хоть на данный момент Попов и отсаживается от него в конец автобуса и сумкой отгораживается, снова лезет в телефон.       Антон открывает наконец его сообщение, усаживаясь в кресле, морщится от понимания, что да, долбоёб, печатает «Я знаю, сильно злишься?», оборачивается через плечо, чтобы поймать взгляд, но Арс не поднимает головы, смахивает уведомление вверх и чуть заметно качает головой.       Нихуя не понятно, но очень интересно.       Шастуну самому хочется злиться: он вообще-то действительно не отрицает своей вины, а исправить ситуацию сейчас уже вряд ли получится адекватно, Оксана со Стасом уже зачитали им всем несколько твитов, пока Антон плавал где-то в своих мыслях и пытался ухватиться хоть за одну здравую мысль. Они обязательно разберутся с этим завтра, но сейчас тоже хочется как-то отреагировать всё же, и Шаст лезет в этот пост, убирает лайк, вчитывается, печатает «Что с комментариями делать будешь?».       Реакция прилетает почти сразу.       «Шастун, ты долбоёб [2]».       Да сука, что не так-то?       Стас что-то ему говорит, и Антон на автомате лезет в инстаграм, просматривает уведомления, закатывает глаза от очередных отметок в постах, даже не пытается разгребать директ — всё важное всё равно пишут Оксане — и на сотый раз пересматривает Арсовы сторис, воткнув наушники, понимая, что сегодня это, кажется, единственный способ послушать его голос.       Тот самый голос, который всегда помогает ему успокоиться, даже в рамках игры.       Шастун думает, что вообще-то идея послушать Арсения хотя бы в формате голосовых действительно хорошая: Антону ничего так не помогает справляться с тревожностью, волнением и переживаниями, как разговор с любимым человеком. А раз уж разговаривать с ним никто не хочет, он вытащит какое-нибудь старое сообщение и утонет в нём ненадолго. Хотя бы до отеля.       Как же хорошо, что Арс любит пространные рассуждения и иногда просто попиздеть ни о чём сам с собой.       В ушах звучит привычное «Привет, муж, я тут подумал…», и Антону становится чуть легче соображать.       Ситуация, как любит выражаться Поз, патовая: поток негатива давно перелился из комментариев к посту во все соцсети сразу, кто-то пишет Серёге Зинченко в личку, Стас ругается и спорит с Людой на громкой связи о том, стоит ли эти комментарии чистить, Дима, кажется, вступил в полемику с кем-то в комментариях и во весь голос зачитывает этот странный диалог, Матвиенко просто смеётся. Арс так и молчит, не смотрит ни на кого и только нервно перелистывает что-то на экране айфона.       «Арс, поговорим в гостинице?»       Мысль, что Арсений никогда не уходит от подобных просьб, осеняет Антона посреди приглушённого голосового, сквозь которое пробиваются разговоры остальных; им ехать осталось минут семь, наверное, и Шастун краем глаза замечает едва видимый кивок, ради которого Арс всё равно даже от экрана айфона не отрывается, но хотя бы истерически смахивать фотографии влево-вправо перестаёт.       Антон откидывается обратно на спинку кресла и переключает сообщения одно за одним, делает даже звук громче, чтобы не вслушиваться во всеобщую истерию.       Когда они выходят из автобуса, Шаст почти спокоен, собран и даже монолог сформулировал достаточно сносно, как ему кажется. Главное, чтобы Арсений тоже так подумал, когда выслушает. И чтобы выслушал до конца, а то Антон его знает. Даже слишком хорошо.       У отеля их, как почти везде, караулят, и Антон очухивается, понимая, что даже из концертного зала они выходили в толпу, впрочем, как обычно, но он был так погружён в себя, что не заметил этого, точно так же, как не проследил за состоянием Арса, который терпеть не может такого внимания к себе и замыкается, ограждая себя от людей всеми возможными способами: натягивает маску на лицо по самые глаза, надевает первую попавшуюся шапку, капюшон ещё сверху. Шастун всё это не любит тоже, но переносит спокойнее, поэтому он обычно старается идти рядом, чтобы им обоим было спокойнее, но сегодня…       Шастун выдыхает и оборачивается через плечо, уже входя в холл гостиницы; Арс идёт следом за всеми, отставая примерно на пару шагов.       Очень хочется затормозить и хотя бы просто собственным присутствием помочь с этим стрессом справиться, раз уж иначе подобное не обойти; у них действительно огромный фандом, и, к сожалению, далеко не все готовы соблюдать их личные границы. Антон к этому вроде как привык и даже ситуацию со сливом собственного номера никак не прокомментировал, просто сменил его через пару дней, чтобы не пропускать важные разговоры, держа телефон в режиме «Не беспокоить». Ну и с незнакомых номеров трубку брать совсем перестал: нужно будет, опять же, дозвонятся Оксане или Стасу, раз уж они так активно занимаются вдвоём его менеджментом.       Вот только Арс совсем не так легко подобное переносит, и Шастун понимает это и принимает: у них действительно разные «исходные данные» и в воспитании, и в жизненном опыте, поэтому Антон просто старается быть рядом и поддерживать, насколько это возможно. Сегодня вот получается хуёво откровенно, а всё из-за одного ебучего поста в инстаграме.       И когда их жизнь настолько стала зависеть от соцсетей? Антон всё никак не может вспомнить тот самый момент.       Зато может отследить весь сегодняшний вечер и зафиксировать его, чтобы никогда не повторять: как Арсений прислоняется спиной к противоположной стенке лифта и рассматривает пол под ногами, лишь бы его не касаться и не смотреть, как они идут всё так же с Арсовым отставанием в два шага, как Антон закрывает за ними дверь в номер, когда Попов проходит первым, пытаясь не коснуться плечом даже на секунду. Всё это отвратительно непривычно и неприятно: они оба тактильные, им бы касаться друг друга каждую секунду свободного времени, но сегодня Шастун не чувствует себя свободным как раз в возможности трогать любимого человека. Нужно ли ему это? Хочет ли? Оттолкнёт или нет?       Антон, кажется, никогда не видел Арсения таким недовольным.       — Антон, ты долбоёб, — Попов повторяется, падая спиной на кровать прямо в одежде, чего никогда не позволяет себе дома: уличная пыль, пот, грязь, все дела. Но в гостиницах ему почему-то похуй, возможно, он изначально не верит в идеальную уборку и стирку.       — Я уже понял, — Шастуну хочется упасть рядом, лечь головой на грудь и чувствовать чужие пальцы в собственных волосах, осторожно касаясь Арсовой кожи. — Объяснишь почему?       — А то ты не знаешь, — иногда Арс включает такую суку, что невозможно слушать и смотреть, и вот сейчас именно этот момент, Антон даже морщится от фантомного ощущения будто ему в лицо плюнули. — Когда ты научишься думать и только потом делать, а, любовь моя?       Даже в нежном вроде бы обращении яда столько, словно Арсений планирует его отравить словами насмерть, и Шастун взрывается.       — Блять, ну извините, не все здесь такие умные, как ты, — он чувствует, что его заносит эмоционально, но остановиться после молчаливого давления уже не получается. — Это же ты у нас умный, взрослый, рассудительный, не подверженный мнениям других людей, да? Вообще не переживаешь никогда о том, что о тебе подумают твои друзья, ага. Именно поэтому мы и скрывали от всех отношения столько лет, конечно. Логика — во!       Шастун выставляет вперёд руку с поднятым вверх большим пальцем, щурится зло в ответ на такой же взгляд Арсения, дышит тяжело и громко.       — Всё сказал? — у Попова и так весь вечер ни капли тепла во взгляде не наблюдалось, а сейчас Антону кажется, что его обдало ледяным душем, он ёжится даже, убирает руку в карман. — Вот и отлично, добрых снов, я сразу после самолёта уеду в Питер, билеты уже взял.       — Да кто бы сомневался, — Шастун бухтит себе под нос, наклоняется к брошенной у ног сумке за чистой футболкой и трусами. — Достань второе одеяло, будь так добр.       Арс молча кивает, но с кровати так и не встаёт.       Антон продолжает кипеть и в душе: вообще-то ему хотелось просто поговорить, понять, что конкретно задело именно Арсения, почему он так сильно злится и как это можно исправить, но Попов, кажется, выключил все светлые чувства и просто отказался разговаривать нормально, хотя, ну, они же много раз уже это проходили и договаривались подобного не допускать. Шасту очень хочется злиться и больше никогда с Арсением не разговаривать, но огромная нежность внутри откуда-то всё равно вылезает, и он не успевает поймать собственные эмоции; его всё ещё трясёт от концертного волнения, это накладывается на происходящее, и Антон не может реагировать сам на себя с нужной скоростью.       Он как-то слишком резко окунается в чувство вины, разом осознавая всё, что успел наговорить буквально за пару минут, и кажется, что нужно срочно хотя бы попробовать извиниться и поговорить ещё раз, чтобы не оказаться в итоге в ситуации тотального молчания на всё то время, что Арс будет не в Москве. Мало ли, к чему эта тишина может их привести.       Когда Шастун выходит из душа, Попов сидит на краю кровати, упираясь локтями себе в колени, и трёт ладонями лицо. Антону хочется его целовать, конечно, но сейчас объективно не лучший момент, поэтому он только усаживается на корточки перед Арсом, осторожно укладывает ладони ему на бёдра.       — Прости меня, я зря это всё сказал, — Антону тяжело даются слова, почему-то сегодня всё выходит сложнее, чем в их обычных ссорах. — Я долбоёб, ты прав.       — Ты же даже не понимаешь, в чём проблема, да? — Арс убирает свои руки от лица, одну кладёт поверх Антоновой себе на ногу, пальцы второй запускает в мокрые волосы Шастуна. — Почему я разозлился с самого начала, в смысле.       — Так ты же сказал: потому что я не особенно умный и не думаю, прежде чем делать, — Антон улыбается и жмурится, когда Арс осторожно проводит пальцами по затылку и слегка чешет. — Так я ж и не отрицаю.       — Но и не делаешь с этим нихуя, Тох, — Арсений убирает руку, тянет его ладони вверх, помогая встать. — Понимать, конечно, хорошо, но на твоей привычке не анализировать последствия мы далеко оба не уедем.       — Бля, я понял, ага, — Антон снова чувствует, как закипает. — Я думал, ты мне что-то скажешь полезное, а ты снова обвиняешь меня в том, что я, видите ли, не думаю о последствиях.       — Да кто б тебя обвинял, — Арс улыбается грустно, смотрит ещё секунду снизу вверх, встаёт, наконец, шагая сразу в сторону. — Я пойду тоже в душ, не жди меня, ложись.       Антон кивает, хотя знает, что на него не смотрят; Арсу, кажется, его ответ вообще не особенно и нужен. В душе оседает что-то неприятное, ощущается даже на языке какой-то привкус недоговорённости, непонимания, недостаточности.       Они так редко ссорятся, что каждый такой случай запоминается и ассоциируется с чем-то крайне неловким и некомфортным. Сегодняшний день имеет все шансы попасть в копилочку.       Антон укладывается на кровать, отмечая, что Арс действительно достал ему второе одеяло.       Это запрещённый приём, конечно: они почти всегда засыпают в обнимку, не желая отрываться друг от друга при наличии такой возможности ни на секунду, и именно поэтому им так легко обычно было справляться с ссорами и недомолвками; наутро всегда находились силы и обсудить, и сделать выводы, и помириться, потому что они оба понимали, что есть друг у друга.       Думать о том, что эта его дурость и непоследовательность могут как-то повлиять на их отношения, Шастуну не хочется; совсем недавно, пару дней назад буквально они наконец-то даже с Арсовыми родителями своей любовью поделились честно и прямо, и вот именно сейчас ломать всё построенное ему кажется непоследовательным и глупым. Другое дело, что Арсению, кажется, он сам таким начинает видеться, конечно. И нужно делать с этим что-то, но что — Антону и в голову не идёт.       Инстаграм открывается как будто сам по себе; Шастун располагается полулёжа, опирается спиной на подушку, надеясь Арса всё-таки дождаться и хотя бы обнять перед сном, потому что без этого рядом спать совсем уж дико. Он листает ленту, расставляя лайки не глядя, как и всегда, но в какой-то момент останавливается, лезет в аккаунт Зинченко, проверяет тот самый пост; ни Матвиенко, ни Попов так на него и не отреагировали, зато сам Серёга, да и Дима с Катей в комментариях в полемику вступили активно в какой-то момент. Антон убирает свой лайк, понимая, что это обязательно заметят и, возможно, снова попытаются как-то обосновать, но он делает это для себя: чтобы ткнуть Арса носом, мол, вот, смотри, я не поддерживаю сказанное даже частично.       Хер знает, сработает ли, но попробовать стоит.       Понимание, что всё это совершенно бредово и вряд ли можно расценивать как поведение взрослого человека, Антона догоняет примерно на третьей фотографии Арсения в его аккаунте, но вся ситуация изначально кажется Шастуну гиперболизированной и закрученной слишком уж сильно. У него, если честно, просто не такой широкий эмоциональный диапазон, чтобы ловить мельчайшие изменения настроений не то чтобы фанатов, а даже любимого человека иногда, да и уровень усталости давно уже достиг критической отметки, после которой отключаются жизненно важные для нормальных взаимоотношений реакции. Антон знает, что иногда тупо не успевает: за миром, за происходящим в его жизни, за чужими словами и решениями, и это его не оправдывает, конечно, но и сделать с этим у него ничего не получается.       Хочется кричать о помощи, но и на это сил уже, если честно, не хватает.       Он привык ко всему, что с ним происходит, и часто действует на автомате, и это состояние просочилось даже в отношения с Арсением: кажется, что всё в итоге хорошо будет, просто потому что это они, потому что вдвоём, потому что они умеют говорить и слушать. Только вот говорит Антон давно уже не то, что ощущает: идентифицировать свои чувства с каждым днём получается всё хуже и хуже, на них не остаётся сил, времени, ресурса, момента, если хотите. В глубине души есть огромная любовь к тому, чем он занимается, и к Арсению, но все остальные чувства давно уже растворились в усталости и бесконечном недосыпе.       И ему бы спать сейчас, но напряжение и тревога держат так крепко, что сводит мышцы, и Антон даже пытается дышать медленнее и глубже, что, в целом, не особенно помогает. Он снова лезет в переписку с Арсом, включает первое попавшееся длинное голосовое и кладёт телефон на тумбочку, скатываясь по подушке ниже и прикрывая глаза.       Он так заслушивается, что не замечает ни стихшего шума воды, ни шагов.       Матрас прогибается под чужим весом, и Шастуну ещё более неуютно, чем было минут пятнадцать назад: Арс, конечно, слышит собственный голос из динамика чужого телефона, который вещает об очередном кастинге и посиделках с Осипчуком в админке его салона с чёрным кофе и дурацкими разговорами о мужиках. Хочется открыть глаза и выключить звук, но почему-то Антона словно сковывает, и он не шевелится, пока Попов сам не тянется к его айфону и не тапает по заблокированному экрану.       — Спишь?       Арс почти шепчет, улёгшись обратно и повернувшись к нему лицом, а Шастун понятия не имеет, что отвечать и готов ли он сейчас обсуждать что-то ещё. А если не обсуждать, то, ну, вдруг Арсений сейчас скажет, что из Питера вернётся только к началу тура, что им нужна пауза, что их отношения на самом деле разваливаются из-за такой вот херни, которую Антон периодически творит по собственной глупости. Всё сильнее хочется отмотать время на пару часов назад, но даже при их заработке такой роскоши, к сожалению, не купить.       Матрас скрипит, и Антон чувствует чужое тепло совсем рядом; его одеяло поднимается немного, Арсова ладонь ложится на дальнее от него плечо, чуть тянет на себя. Шастун выдыхает резче нужного, но Попов не реагирует никак, только прижимает крепче к себе, просовывает ноги под одеяло тоже, скидывает, кажется, своё.       — Тебя готовы сожрать всем твиттером, ты же в курсе? — Арс говорит тихо, касаясь губами плеча, и Антон вздрагивает, тащит руку, зажатую между их телами, чтобы обнять его и прижаться ближе.       — Только меня?       — Орут на всех, но это же твой репост, да и извини, но ты популярнее всех нас вместе взятых, Шаст.       — Хуёво, — Антон всё-таки жмурится до цветных кругов перед глазами и сжимает-разжимает кулак на свободной руке. — Всё равно рикошетом полетит во всех, да?       — Не знаю, если честно, у меня ощущение, что с таким ярким негативом мы ещё не сталкивались, — Арс снова касается кожи губами, и Шастуну очень хочется так и остаться, не просыпаться завтра утром в мир, полный, как Арс говорит, негатива. — Много мнений, знаешь, как и всегда, но это всё ещё не оправдывает твоего необдуманного поступка.       — Спасибо, мам, — Антон всё-таки кривляется, отвечает карикатурно ядовито и недовольно, пока Арс над ним смеётся и прижимается ближе. — Я уже это сделал, что теперь-то?       — Ну, например, не пытаться усидеть на двух стульях, Тох, — слышно, что Арсению и самому об этом говорить не хочется, но они договаривались: честно и без прикрас. — Убранный лайк тоже заметили, и это вызывает у всех — у меня тоже — много вопросов.       — Бля, я нихуя не понимаю, честно, — Шастун почти стонет, но говорит всё равно тише, чем мог бы. — Не успеваю даже подумать о том, что можно делать, а что не стоит, но ведь хуй кому это объяснишь теперь, да?       — Тих-тих, родной, разберёмся, — Арс просовывает свою руку ему под шею, пальцами второй осторожно гладит плечо. — Кажется, будет сложнее, чем раньше, но это же ты — значит, всё наладится.       — Ты всё-таки поедешь в Питер, да? — звучать так жалобно не хочется, но у Антона никаких сил нет уже ещё и голос удерживать в нужном тоне. — Ты мне нужен.       — Нет, Тох, не смотри на меня так, я и дочери нужен, и на Ленфильме ждут для дозаписи голоса, — Арс вздыхает, тянется к его виску губами, гладит щёку. — Я быстро, но мне нужно обязательно.       — Хорошо, — Шастун выдыхает, поворачивает голову, чтобы Арса поцеловать, перехватывает ладонь и укладывает себе на грудь. — Спасибо, что ты со мной. Я почему-то боялся, что ты так злишься, что уйдёшь.       — Да куда я денусь-то от тебя, дурачина, — эту фразу Арсений уже шепчет, прижимается ещё ближе, носом утыкается в плечо. — Спи, у нас начинаются тяжёлые дни.       Засыпает Шастун, ощущая чужое тепло, почти сразу.       Он просыпается в пятом часу утра, чувствуя, как сердце колотится от волнения, а Арсений гладит его по лицу.       — Тох, Тох, всё в порядке, слышишь? Ничего страшного не случилось, всё хорошо, — голос у Попова обеспокоенный, и Антон пытается улыбнуться, чтобы привести в чувство их обоих, но получается, судя по всему, криво и неправильно.       — Я тебя разбудил, да? — ему неловко, и чувство вины, которое за ночь только разрослось, захватывает, кажется, сознание окончательно.       — Вообще у тебя будильник прозвенел минут 15 назад, и я поднялся, чтобы вещи собрать, хотел дать тебе поспать немного, ты ворочался и бубнил что-то себе под нос всю ночь, — Арс пожимает плечами, словно ничего не произошло, убирает руку с Антоновой щеки и улыбается как только он умеет: широко, мягко, взглядом подбадривая. — Хочешь воды? Или в душ?       — Да, я пойду умоюсь, наверное, ага, — Шастун заворачивается в одеяло, носом трётся о подушку, надеясь, что Арс пойдёт дальше заниматься своими делами. — Всё в порядке, правда.       Попов смотрит на него недоверчиво, но не спорит; встаёт с кровати, кидает почти в лицо чистую одежду и опять улыбается. Что там у него в душе — Антон не понимает, никогда особенно не понимал, но, кажется, Арс сейчас переживает не меньше него самого, только в спасение играть не хочет. И слава богу.       На самом деле, Антона трясёт так сильно, что подрагивают пальцы, и больше всего ему хочется укутаться в одеяло обратно, прижаться спиной к Арсовой груди и застыть в таком положении, пока бушующая вокруг буря не утихнет. Он не залезал в соцсети и не читал комментарии, да и не планирует этого делать, если честно, но Арсений наверняка первым делом полез в твиттер просматривать все негативные и не очень мнения, а потом с недовольным лицом листал комментарии под постом Серёги. И только из-за этого Шастуну не хочется просить о помощи и поддержке: ему неловко, что дробь от его необдуманного репоста рикошетит во всех, и если Дима полез в это сам, то Арс-то отмалчивается и вряд ли вообще в это всё окунётся.       Кажется, Попов — единственный из них, кто хоть немного поумнел за все эти годы принятия популярности и примирения с «обильной фанбазой».       И не сказать чтобы Арс был всем доволен; нет, конечно, его всё так же бесят отметки в инстаграме, он всё так же блокирует за любой непонравившийся ему комментарий, разговаривает с аудиторией полунамёками и хэштегами, но, по крайней мере, научился в хоть какую-то самоцензуру. И это не объяснить тем, что у него есть время подумать и не реагировать сразу: Арсений по-прежнему эмоционален и несдержан во многих вопросах, но в последнее время ему всё легче проораться куда-то внутрь себя и только потом выдать то, что можно показать на широкую публику.       Антону очень хочется научиться тому же, но получается из рук вон плохо.       И дело не в том, что он не старается: нет, правда, он следит за речью, пытается в размышления, почти уже не проёбывается, но всё время забывает, что иногда куски его разговоров вырывают из контекста и что выбор слов тоже важен, даже если это нелепое слово будет всего одно. Он ещё не отошёл от реакции девочек на «эскортниц», которую ему зачитывал Арс минут пятнадцать подряд, не давая отвлечься на что-то другое, делая акцент на том, что всё это написали их поклонницы — умные, интересные, осознанные и взрослые. Антону страшно даже думать, что эти же девчонки написали про него за прошедшую ночь.       Потому что там явно ничего хорошего, и если за него кто-то и заступился, то как в прошлый раз: только из-за того, что принимают его долбоёбом, как Арсений выражается.       Он плещет себе в лицо холодной водой и пытается настроить воду в душе трясущимися руками, чертыхается и матерится, и Арс заходит в ванную, пыхтя недовольно.       — Шаст, помочь?       Антону не хочется соглашаться, но он кивает всё равно; ему не совладать с собой, и лучшее, что он может сделать сейчас, — это просто не выпендриваться и принимать чужую близость и заботу. Арс, к счастью, готов быть рядом, как и почти всегда.       — Ты не злишься? — Антон выпутывается из футболки и трусов, отдаёт одежду Арсению в руки, чтобы тот сложил всё в его сумку сразу; им уже совсем скоро выезжать в аэропорт, благо ехать недалеко.       — Злюсь, Тох, — Арсений вздыхает тяжело, касается его плеча кончиками пальцев свободной руки. — Злюсь, конечно, потому что не в первый же раз проёбываешься, а думать не учишься. Но это не отменяет того, что я люблю тебя.       — Спасибо, — спокойнее становится совсем немного, но даже эти слова, озвученные так спокойно и уверенно, словно растворяют тревогу потихоньку. — Я люблю тебя тоже.       — Я знаю, Шаст, — улыбающийся Арс, конечно, — та ещё эротика, и Антону хочется затащить его с собой в душ, но он даже руку не смеет поднимать: так ему неловко всё ещё и стыдно. — Ты справишься, всё разрулится, всё будет хорошо.       Антон кивает и наблюдает, как Арсений шагает к выходу из помещения спиной, не разрывая зрительного контакта; есть в этом что-то необъяснимо его греющее, но вина гложет из-за этого взгляда тоже. Кажется, в этот раз будет и правда хуже, чем когда-либо. И Шастун не уверен, что готов к этому.       Его тревога не становится меньше даже под относительно холодной водой; Арс, как наиболее волнующаяся личность в их коллективе, настроил душ под себя и свои способы справляться со стрессом, и Антон ему благодарен даже, потому что под привычным адским пламенем ему бы точно стало только хуже. Шастуна немного перестаёт трясти, и сердце успокаивается заметно, и руки уже не дрожат, поэтому он может и вылезти из кабины, и одеться без потери конечностей. За неплотно прикрытой дверью слышно, как Арс напевает что-то себе под нос, вжикает молниями сумок и рюкзаков, похлопывает ладонями по своей коже, пританцовывая. Словно ничего не случилось.       Антон невесело улыбается: так ведь с Арсением и правда ничего не случилось.       Они всё-таки отдельные личности, несмотря на всепоглощающую любовь и привычку очень многие вещи делать вместе, и тот факт, что проебался один, не говорит о том, что второй должен кидаться грудью на амбразуру и спасать его от ошибок и ненависти окружающих. И это правильно, Антон прекрасно понимает, почему Арс не вписывается в происходящее; всё-таки жизненные принципы важнее иногда даже желания спасти мужа от сваливающейся на него агрессии.       Только поддержки всё равно хочется, и попросить её страшно; Арсений, конечно, не откажет, и рядом будет, и наверняка разволнуется о его состоянии ещё в Сапсане до Питера, но им обоим действительно нужно подумать и помолчать об этом.       Лишь бы не рвануло раньше времени.       Но кто бы дал ему возможность выдохнуть и свыкнуться с происходящим; мысли мечутся, он сам не понимает, что он сейчас может делать, а что нет, с кем это вообще стоит обсуждать и как действовать дальше. В голове крутится что-то, отдалённо напоминающее желание спрятаться в кокон, а ещё — Арсовы слова о том, что убранный с поста лайк все заметили, даже сам Попов. Антон сейчас себе ответить не может, почему вообще решил, что отсутствие сердечка на этом посте поможет спасти ситуацию, но точно знает, что на самом деле хотел бы со многим написанным согласиться. Он думает об этом, вертит в голове размышления, пока вытирает полотенцем голову и молча помогает Арсу всё сложить и проверить, а потом тянется к телефону и открывает эти злосчастные фотографии, дважды по ним тапая. Снова.       — Всё-таки согласен с написанным?       — Не со всем, но над «Историями» правда работала большая команда, и для меня это важно и приятно, я считаю, что это нужно отметить хотя бы так, — Антону оправдываться не хочется, но звучит он именно так: виновато и неуверенно. — Да и мнения послушать бы хотелось, на самом деле, от всех, не только от фанатов, ты же и сам понимаешь.       — Да, понимаю, — Арс вздыхает, подходит ближе, обнимает со спины и носом утыкается в шею. — Тебе бы объясниться всё-таки, знаешь, Шаст, это ведь я тебя слушаю и слышу, а почти два миллиона подписчиков — нет.       — Я не знаю, что говорить, Арсень, правда, — это та самая мысль, которую Антон так боялся высказать и которая вырывается буквально против воли. — Их так много, что я никогда не смогу угодить всем, а молчание — вроде как золото.       — Может быть, ты и прав, — Попов снова вздыхает, тяжело, грустно, коротко целует его в плечо через футболку. — Надо с ребятами обсудить всё же, а то там уже и Матвиенко полез в комментарии, не нравится мне это.       — Ты, в итоге, и правда один у нас умный, муж, — Антону сейчас особенно хочется Арса так называть, чувствовать, что у него есть, куда идти за поддержкой. — Пойдём? Они уже ждут, наверное.       Арсений кивает, проезжается носом по его шее, убирает руки, которыми обнимал Антона за талию, надевает куртку, подхватывает сумку, и Шастун не может перестать на него смотреть: даже делая что-то совершенно обыденное, Арс остаётся самым невероятным человеком на земле. По крайней мере, для него.       Их действительно уже ждут внизу, и Поз с Серёжей ржут о чём-то, периодически поворачивая друг к другу экраны айфонов. Антону, пожалуй, впервые за всё время совместной работы и дружбы не хочется спрашивать, что они обсуждают: во-первых, он знает это и так, во-вторых, хотелось бы всё-таки поговорить о сложившейся ситуации серьёзно, но все как будто относятся к происходящему легче, чем они с Арсением. Возможно, конечно, так и есть: привычка мониторить соцсети сразу после какого-то инфоповода есть только у Попова, и она задевает Антона по касательной.       — Поехали? — Стас кивает на микроавтобус, стоящий у входа в гостиницу, мол, ждут нас уже, и вся компания отвечает нестройным и сонным «Да», пока Антон пытается сформулировать вопрос сразу ко всем.       — Стас, а что в итоге с фанатами-то? — Антон, как обычно, усаживается на одно из первых сидений, близко к Шеминову, потому что они в дороге обычно или монтируют что-то, или обсуждают грядущие проекты. — Ты читал уже, что пишут?       — Тох, забей? — видно, что Стасу, даром что креативный продюсер, на происходящее сильно поебать: во взгляде так и читается «И что они сделают?». — Ты переобщался с Арсом, тебе нужен отпуск от семейной жизни, может, смотаетесь с Ирой куда-нибудь на пару дней? Я тебе даже выходные дам.       — Да Арс и так в Питер уматывает к дочке, и там что-то с кино тоже связано, — Шастун улыбается, как и всегда, когда про Арсения и его достижения говорит, и Шеминов показательно закатывает глаза. — Но мы вроде и правда как-то странно все поддержали неприятные слова о поклонниках, ну, вроде как, стоило бы объяснить. Я так думаю.       — Шаст, не думай, — Дима перегибается через спинку сиденья, кулаком тычет в плечо. — У нас в команде за это отвечает Стас, нам было сказано не переживать. Вот и не парься.       — Ага, окей, хорошо, — Антон улыбается натянуто, и ему впервые за долгое время некомфортно находиться в их обществе, хотя казалось бы, и правда, он ведь не сказал ничего, никого сам не оскорбил, но мысль, что иногда отсутствие слов говорит куда больше, чем их наличие, из головы уходить отказывается.       — И вообще, Антох, у нас через два дня концерт команд, не забивай себе голову, давай, некогда.       Шастун кивает и откидывается на спинку сиденья, выдыхая; они, на самом деле, почти уже добрались до аэропорта, а ещё в кармане вибрирует уведомлением телефон, и Антону совсем не хочется читать сообщение, содержание которого он примерно знает, но Арс всё равно выскажет ему всё, что о нём думает, да и перед смертью не надышишься, поэтому в телеграм он всё-таки лезет.       «Я не уверен, что хоть какие-то твои слова смогли бы что-то исправить, поэтому, пожалуй, они правы. Постарайся не загоняться этим, ладно? Мы ещё дома поговорим об этом немного, всё будет в порядке, Антон, тебя любят. И я тебя люблю».       Шастун печатает короткое «Спасибо», бросает на Арсения взгляд в конец автобуса, ловит его кивок и улыбку, когда они паркуются у входа в аэропорт.       У них рейс в восемь утра, и приехали они немного заранее, поэтому их даже не особо узнают и никто не кидается к ним за автографами и фотографиями, и почему-то сейчас это радует особенно; Шастун вообще не очень-то любит фотографироваться с незнакомыми людьми, всё ещё ощущает себя неловко и некомфортно, когда к нему подходят с подобными просьбами, хоть и отказывает редко: после концертов или съёмок, если сильно устал. Вся компания непривычно шумит и смеётся с утра пораньше, и даже Арс во всеобщих обсуждениях участвует, хотя казалось бы, но Антон для себя понимает, что Попов ни на кого из них не злится и в целом от ситуации отстранён. Да, он единственный, пожалуй, следит за мнением фандома, уже наверняка своих любимиц почитал, с кем-то согласился и лайкнул с закрытого аккаунта, а кому-то рад был бы накидать хуёв за воротник, чего уже давно себе в отношении фанатов не позволяет, но лично он во всём этом никак не замешан и реакции давать не собирается. Антон ему немного завидует, если честно.       Потому что самому Шастуну даже есть не хочется, да и возможности сесть в самолёт и заснуть на четыре с половиной часа он не то чтобы прям ждёт, хотя поспать он всегда рад и всегда первый. Но именно сегодня ему кажется, что он не сможет уснуть ни в самолёте, ни дома по приезде и до самого Арсова возвращения будет вертеться в кровати недовольным ужом. Ему очень хочется быть хоть на долю таким же спокойным, как остальные, но почему-то его ведёт в тревожность, и отпускать она, кажется, не собирается.       Они садятся завтракать все вместе в кафе аэропорта, и Арс пихает его в плечо, когда Антон в очередной раз за это утро зависает, на этот раз над меню; Арсений смотрит внимательно, изучающе, кивает как будто сам себе, делает заказ за него: сырники со сметаной, зелёный чай. Антон может только смотреть в ответ благодарно и просяще, мол, я же не смогу со всем этим один справиться, Попов лишь пожимает плечами, отпивая свой эспрессо, мол, нет, дорогой, я рядом, но решать это тебе нужно самому. Шастун понимает это, правда понимает, но ему бы направление хотя бы ухватить, потому что его голова ему помогать отказывается. И он бы рад попросить совета, да только не у кого: Арс не будет ввязываться в это вообще, Стас и все остальные не видят проблемы.       Хоть в твиттере спрашивай, как вести себя, но за это ему Шеминов точно голову открутит.       Ему и хочется, и колется залезть в соцсети, но количество уведомлений в одном только инстаграме пугает неимоверно, и Антон сворачивает все приложения и откладывает телефон, начинает ковыряться вилкой в завтраке, почти не участвуя в разговоре.       Он чувствует Арсов взгляд на себе, но не поднимает головы; Антону на самом деле начинает казаться, что ему необходимо побыть одному и просто подумать над тем, как вести себя дальше, говорить об этом или нет, дать себе время отдохнуть и успокоиться, чтобы действовать с холодной головой, осознанно, уверенно. Он мелочно радуется, что всё-таки действительно ничего не сказал на эту тему всё ещё и не ввязался ни в один спор, потому что последствия молчания он ещё сможет разгрести, а последствия неосторожных фраз — уже вряд ли, не в его это талантах. Тут бы ему Арс был нужен куда сильнее, конечно, с его способностью выкручиваться из всех неудобных формулировок.       Шастун за своими размышлениями на автомате проходит паспортный контроль, следуя за всеми сонным недовольным хвостом, и его никто даже не трогает: в целом, он всегда себя так ведёт ранним утром, даром только сторис не снимает, чтобы поставить метку со временем. Но после нескольких концертов подряд все вымотались до предела и не обращают на него внимания, кроме, конечно, Арса, который за ним наблюдает и старается держаться как можно ближе, не вызывая у случайных зрителей подозрений. Ему, кажется, тоже хочется обняться и до конца всей этой вакханалии, масштабы которой они пока могут только представлять, не вылезать из кровати, делая вид, что ничего не случилось, но так нельзя: Кьяру, Ленфильм, съёмки реклам, подготовку к концерту и сам концерт никто не отменял.       В самолёт он заходит уже настолько эмоционально вымотанным, что отключается сразу после включения табло «Пристегните ремни»; он успевает только кивнуть Арсу, сидящему через проход, мол, всё хорошо, не переживай, я посплю и вечером дома буду в состоянии разговаривать.       Просыпаться второй раз за день оказывается легче.       Из-за разницы во времени они прилетают в московские полдевятого, и Шастун думает, что это его шанс прожить этот день заново, начать его иначе и попытаться хотя бы не накручивать себя сильнее необходимого. Пока их везут до терминала аэропорта, пока Арс вызывает такси в их квартиру и оборачивается обеспокоенно, Антон уже продумывает вполне чёткий план собственных действий.       Арс в машине осторожно касается его пальцев, улыбается уголками губ, и Антон окончательно уверяется в том, что его решение уехать было правильным; иначе бы Шаст тянулся к нему за советом, пытался угодить, подстроиться, вести себя точно так же, пытаться, возможно, заигрывать с фанатами, а он этого не умеет совсем, он простой и прямолинейный, как шпала железнодорожная, которой его называли все школьные годы. Арсений изначально выбрал другую тактику, и пытаться впутаться в неё же Антону не стоит, слава богу, что они оба это осознают.       Шастун перехватывает чужие пальцы, сжимает коротко и улыбается в ответ, кивает, что да, всё в порядке; Арсений выдыхает облегчённо.       Сапсан у Арса в два часа дня, а домой они доезжают только к одиннадцати, спасибо пробкам и огромной очереди на получение багажа в Домодедово, и Антон сразу валится на кровать в спальне, только разувшись и сбросив с себя куртку. Арсений качает недовольно головой, но в глазах у него смешинки; он стоит, скрестив руки на груди, разглядывает Антона пару минут, а потом забирается на кровать тоже и усаживается Шастуну на бёдра.       — Ты что-то придумал? — Арс запускает ладони Антону под футболку, сжимает талию, ёрзает, усаживаясь удобнее, пока Шастун сгибает колени, чтобы можно было опереться на его бёдра спиной. — Или просто выспался?       — Не уверен, что это правильно, но решил вести себя, будто ничего не случилось, — Антон лёжа пожимает плечами, перехватывает Арсовы запястья, тянет его на себя, пока Попов не укладывается на него всем телом и не утыкается носом в ключицу. — Я ведь ну, правда ничего плохого не имел в виду, Арс, ты же знаешь, а говорить одному от имени команды — так себе решение, особенно если они все со мной не согласны.       — Да, наверное, ты прав, — Арсений вздыхает тяжело, укладывает подбородок Антону на грудь, смотрит снизу вверх. — В любом случае, я с тобой, ты же знаешь, да?       — Ага, — Антон тянется целоваться, и Арс фыркает, но коротко губами прижимается. — Спасибо тебе. Скоро вернёшься?       — Да господи, я ещё не уехал, а ты уже стоишь на вокзале с цветами, — Попов подбирается, поднимается по его телу выше, суёт руки под плечи, целует нормально. — Послезавтра; на концерт не приеду: у меня съёмка, — но утром уже буду дома.       — Спасибо, — Шастун коротко целует его в нос, укладывает ладони на поясницу. — Я люблю тебя и очень соскучился, в душ по очереди?       — Мы не успеем, любовь моя, — Арсений улыбается, легко чешет Антону затылок. — Но я постараюсь быстро, правда.       Он на несколько секунд всё же задерживается: Антон не отпускает его сразу, целует, прижимает к себе, чувствуя, как ему не хватало именно таких прикосновений; кажется, Шастун готов пренебречь даже водными процедурами, и хуй бы с тем, что они после перелёта грязные, потные и пыльные, но Арс всё-таки выкручивается из его рук и раздевается на ходу, наклоняясь по пути до ванной за падающей одеждой. Антон смеётся в голос: Арс и соблазнение — самый каноничный пейринг, нужно будет как-нибудь это где-то ввернуть.       Несмотря на показательные выступления Попова, Антон за ним в душ не идёт: разбирает сумки, складывает в ту, которую обычно таскает с собой Арс, чистые вещи на пару дней, ставит на зарядку телефоны, пауэр-банки, наушники, включает чайник, проверяет холодильник. Эти мелкие действия его успокаивают окончательно; он чувствует, что дома стены действительно помогают и всё идёт так, как должно. Даже если ещё несколько часов назад казалось иначе.       Из лёгкого транса его выводят чужие губы на шее и мокрые пальцы под футболкой; он, кажется, завис ненадолго, глядя в окно, упираясь бедром в рабочую кухонную поверхность. Арс прижимается со спины, утыкается носом в футболку, втягивает воздух и демонстративно закашливается.       — Вот, ты даже у родителей не был почти полгода, а все равно — пыль, — в голосе звучит смех, и Шастун ржёт над мемом, даже не дослушивая, потому что — ну, не впервые Арс так шутит, конечно, но до слёз все равно. Хотя когда было иначе.       — Я, может быть, грязный мальчик, — Шастун разворачивается в чужих руках и отвратительно пошло облизывает губы, — и хочу, чтобы ты меня наказал.       Арс сыпется так безбожно, что его приходится поддерживать за талию, чтобы он не стёк от смеха Антону под ноги.       — Ладно, раз ты шутишь, тебя можно одного оставлять, — Попов успокаивается, прокашливается, вытирает выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони. — Но помойся все равно, а то потом квартиру придётся проветривать, я тебя знаю.       Арс выворачивается из полуобьятий, вытаскивает кружку, включает кофемашину, чтобы заварить кофе, и Антон просто смотрит, даже не пытаясь задаваться какими-то вопросами: а почему они вместе, а как Арс вообще согласился, а что будет дальше. Всё происходящее ощущается таким постоянным, понятным и правильным, что тревожные мысли, которые ещё несколько часов назад не давали дышать, сейчас кажутся совсем смешными.       — Я люблю тебя.       Фраза срывается с языка чем-то привычным, обыденным, но от этого не менее важным, и Арс оборачивается с кружкой в руках, улыбается, кивает.       — И я тебя люблю, — он делает глоток, и кадык прокатывается под кожей так, что Антону и самому срочно нужно сглотнуть. — Иди уже, господи, пожалуйста, я хочу хотя бы подрочить перед дорогой, а ты тут мне про чувства.       Антон смеётся, разворачивается на пятках, уходя в душ, когда слышит сказанное в спину:       — Главное, чтобы больше никто во всём этом не обосрался, — вздох, — а то я вас, блять, знаю.       — Обещаю в следующий раз готовиться более тщательно, — орёт Шастун, захлопывая за собой дверь ванной.       Он понятия не имеет, как из сложившейся ситуации они все вместе будут выкручиваться и выкрутятся ли вообще без потерь: репутационных, финансовых, эмоциональных, — но его ждут за дверью, у него есть понимание собственной правоты и желание просто делать своё дело хорошо.       С остальным он как-нибудь разберётся.       А Арсений будет рядом.