Витражи

      Шмулик Барзилович не хотел расстраивать жену. Он в буквальном смысле боготворил Ривочку - бойкую блондиночку, не растерявшую своего обаяния за двадцать лет брака. Конечно, Шмулик отдал жене лишь треть своего сердца. Остальные две трети по закону принадлежали его маме, Циле Марковне, и ее авторитету.       С самого детства Шмуэль понятия не имел что он хочет на обед, с кем ему дружить и где учиться. Зато, естественно, знала Циля Марковна.       — Не расчесывай маме нервы, кушай гефилте фиш, таки полезно для ума.       — Шмулик, шо ты рвешь маме сердце? Зачем тебе этот адиёт Изя? Дружи лучше с Моней, его папа директор рыбного рынка.       — Замолчи свой рот и иди в рыбторг, будет таки маме в старости на форшмак!       Циля Марковна пользовалась не только безоговорочным авторитетом, но и глубокой любовью Шмулика. Лишь однажды он «встал на дыбы», влюбившись в Ривочку. Тоненькая шикса: глазки в пол и русая коса. То есть, в глазах его мамы — гиблый случай.       И все же несмотря на все эти препятствия, Шмулик победил и они с Ривой составили счастливый союз, как бы не досадовала Циля Марковна.       За двадцать лет брака Ривочка отрастила толстую шкуру, что помогало ей уживаться под одной крышей со свекровью, и увеличила свои жировые накопления втрое, научившись готовить все блюда исконно еврейской кухни, уважаемые в доме Барзиловичей. А это, в первую очередь, рыбная снедь.       Шмулик был безгранично благодарен жене за ее гибкий нрав и кулинарный талант, делавшие сосуществование двух главных женщин в его жизни сносным. Но сегодня, в последний день траура по безвременно почившей Циле Марковне, он решил ей признаться.       Рива, не подозревая о терзаниях мужа, которые покойная свекровь назвала бы «хождением по шмукам», накрывала к обеду. На столе традиционно красовались хумус, маца и неизменный форшмак. Шмулик, потея в тесном пиджаке, который до этого надевал лишь на свадьбу и на похороны мамы, несколько раз громко сглотнул, следя глазами за порхающей по кухне Ривочкой. И вот когда перед ним очутилась тарелка дымящегося рыбного бульона с яйцом и сливочным маслом, он поднял глаза на жену и, взяв ее за запястье, начал:       — Ривочка, душа моя...       Рива, за два десятка лет выучившая мужа вдоль и поперек, сразу поняла, что дело серьезное. Поднеся пухлую ручку ко рту, она плюхнулась на табурет и молча смотрела в страдающие глаза Шмулика. Но так как тот не осмелился продолжать, она, не сдержавшись, крикнула театральным шепотом:       — Шмулик, что?! Бедный Барзилович чуть не плача окинул взглядом пышно сервированный стол, затем зажмурился, несколько раз вдохнул и, наконец, выпалил:       — Я ненавижу рыбу! Ривочка, странно хрюкнув, выдавила:       — Давно? Шмулик приоткрыл один глаз:       — С детства... Рива тотчас отняла запястье из его влажной вялой руки, порывисто встала и решительно развернула портрет Цили Марковны, стоящий на холодильнике, лицом к стене. Вернувшись к столу, она взяла ладонь мужа и, блестя огромными глазами, страстно выдохнула:       — Я тоже, Шмулик. Я тоже, мой дорогой. В ее голосе звучали слезы неподдельного счастья.