Человек короля (2 том трилогии)

Глава 4 Дорога к Лондону Наш въезд в Лондон, произошедший четырьмя днями позже, решительно затмил прибытие сюда Его Милости накануне Рождества. Хотя тогда мне представилось великолепное зрелище, оно являлось всего лишь началом семейного посещения. Сейчас же, в противовес прошлому, осуществлялся первый вход короля в верную ему столицу. Эдвард въехал в столицу в центре двух происходящих из королевской семьи герцогов и в сопровождении пяти сотен вассалов. Приближающаяся к Олдерсгейт процессия и в самом деле должна была производить неизгладимое впечатление. Она состояла из множества облаченных в пепельно-черный мужчин, единственными пятнами цвета остались монаршие и герцогские знамена. Его Милость герцог Ричард даже удостоверился, чтобы яркая попона на коне Эдварда оказалась заменена на затканный серебряной нитью иссиня-угольный бархат, что прекрасно сочеталось с одеждой юного короля. Чтобы полюбоваться нашим въездом, местные жители выстроились вдоль стен. Грустные мысли навевали только звуки колоколов с каждой из более, чем четырех сотен церквей, которые, как мне уже было известно, украшали город, и которые, как я думал, мне больше никогда не придется увидеть. Прежде чем мы достигли просторной сторожки, по пути нас встретили мэр и старейшины гильдий. Они блистали великолепием отороченных мехом алых одеяний и сопровождались такими толпами важных лиц в ярко-фиолетовом, что я потерял им счет. Число и пышные одежды горожан, размер и шум толпы, собравшейся во время нашего проезда под подъездной решеткой, гул выкрикиваемых ею приветствий и неожиданный перезвон церковных колоколов в минуты извивающихся продвижений по узким улицам отодвинули прием в Йорке, состоявшийся двумя месяцами ранее, в тень, хотя вслух бы я в этом никогда не признался. Я боялся, что мастер Кендалл, не будь он сам так ошеломлен зрелищем, посоветует мне прикрыть разинутый рот, как это произошло в мое первое посещение Лондона. Мы с мастером Кендаллом ехали довольно близко к королю и двум его дядьям, чтобы нам стала очевидна радость городского населения и симпатия, вызываемая зрелищем нового монарха. Мощеные улицы перед Эдвардом были усеяны цветочными лепестками разнообразных оттенков, сегодня же предназначенных к выметанию в его честь, и яркими гобеленами с флажками, трепещущими из убранных ими окон на каждом повороте. При любом удобном случае кто-нибудь обязательно бросался вперед – несущая ребенка женщина, просящий у короля милости старик. Всем им люди лорда Ловелла, составляющие личную охрану Эдварда, совали переливающуюся на солнце монету и подталкивали назад, в толпу. Утреннее ликование омрачила лишь одна дребезжащая нота. Далеко впереди за рекой облаченные в черное солдаты катили четыре огромных телеги, выше краев нагруженных оружием и снаряжением. В числе схваченного, у устроившихся в засадах на ведущей из Нортгемптона дороге, обнаружилась экипировка с эмблемами графа Риверса и его семьи. Мой господин Бекингем настоял на том, что это неоспоримое доказательство виновности в заговоре. Он пожелал, дабы оружие немедленно положили к ногам короля, словно военную добычу неких одержавших победу полководцев при их триумфальном входе в черту священных пределов Рима. Его Милость герцог Ричард отказался, предпочтя каким-угодно способом отправить телеги впереди нас. Сопровождающие их герольды на каждом углу объявляли о приближении монарха, привлекая радостные толпы заполнять улицы. Таким образом, кортеж закончил движение у холма Лудгейт Хилл и высокого шпиля собора Святого Павла. Дни спустя зеваки говорили, - чтобы пройти этот путь потребовалось более часа. Обогнув величественную основу древнего храма, кавалькада остановилась у резной орнаментированной двери дворца епископа Лондона. Здесь Эдварду следовало задержаться и принять присягу на верность от всех собравшихся вельмож, духовных лиц и значительных горожан. Я видел, как его хрупкая фигурка в сопровождении герцогов, поднялась по широкому пролету ступеней, и епископ во всем своем парадном облачении поприветствовал юного короля. Затем я повернул Бесс, чтобы последовать за мастером Кендаллом прочь от дворца, мысленно погрузившись в смысл только что произошедшего. Встретимся ли мы когда-нибудь еще – я и король – не упоминая о том, будем ли мы друзьями? Я верил, - мы подружились в те дни, что потянулись за суматошным утром в Стоуни Стратфорде. Мы часто встречались, когда Эдвард не нуждался в обществе дядюшек для официальных дел и казался наслаждающимся компанией кого-то, происходящего из далекой от его привычного круга сферы. Он спросил, не соглашусь ли я служить ему в качестве пажа, хотя у короля уже был в свите полный набор пажей и личных оруженосцев. Его Милость герцог Ричард согласился, велев, дабы той ночью мой матрас положили в гостинице на пороге комнаты короля. Меня переполняла гордость от новой привилегии, но мучила грусть, что нельзя больше делать то же самое для герцога Ричарда. Именно в тот день нас, в конце концов, догнало письмо от друга Его Милости в Лондоне, мастера Эшли, соглашающегося взять меня в ученики в торговом деле, и я понял, - краткий срок исполнения обязанностей герцогского пажа пришел к завершению. Печаль удвоилась при осознании, что последней ночью на этой службе стала та, когда Его Милости пришлось меня расталкивать и будить, что я не выполнил долг в тот самый час, в который это требовалось больше всего. В дни накануне входа в Лондон осуществлялось множество дел. Мастер Кендалл и несколько других секретарей почти постоянно занимались отправлением писем и сообщений, как от имени герцога Ричарда, так и от имени короля. Новости о шагах Его Милости шли в столицу, а в ответ мы получали оттуда известия о происходящих событиях. Все, сделанное герцогом, было одобрено как лордом Гастингсом, так и остальными вельможами, собравшимися для присутствия на предстоящей коронации. Обнаружилось, что маркиз Дорсет убедил Королевский Совет установить точный день помазания его младшего брата на правление, назначенный всего через трое суток. Герцог Бекингем настаивал, - это лишь доказывает сказанное им ранее, - Дорсет и Риверс предполагали направить юного Эдварда вперед нас в столицу, что еще больше подтверждало, воспользовавшись руками нового короля, маркиз решил лично править Англией. Моим главным источником сведений на протяжение всего этого времени являлся мастер Кендалл. Не напрямую, разумеется. Он часто обсуждал подобные вопросы с другими дворянами за обедом. По его словам, эти новости не были тайными. Однако, я не обладал уверенностью, насколько обрадовался бы мой господин Бекингем, узнай он, что его речи окажутся услышаны простым пажом. «Да, лорд Гастингс говорит, что сэр Эдвард Вудвилл подготовил свой собственный флот и занялся угрозой английским кораблям на всем пространстве Канала. Да, представляется, что перед отбытием, он разграбил монаршую казну, - половина ее отправилась с ним и его судами. Что тревожит в высшей степени, так это хвастовство в Совете маркиза Дорсета. Маркиз настаивает, что вполне способен править без герцога Ричарда». По накрытому для ужина столу пронеслись тяжелые вздохи и недовольный ропот. Джентльмены переваривали обрывки неприятных новостей вместе с едой. Кубок с вином мастера Рэтклифа остановился на полпути к его губам. «Что с горожанами? С вельможами? Как они восприняли подобные оскорбления?» Мастер Кендалл поддел ножом еще один кусок баранины и мгновение пережевывал его, прежде чем продолжить. «Кажется, это разделило образовывающиеся в городе партии на тех, кто поддерживает герцога Ричарда и лорда Гастингса, и тех, кто открыто благоволит Вудвиллам». Несколько джентльменов неодобрительно присвистнули. «Но, по словам лорда Гастингса, сейчас широко известно, что прежний король в последней воле назначил Защитником государства герцога, и люди слышали, что он сделал это. Большинство из них убеждены, - Эдвард IV имел полное право так поступить». «Как насчет Вудвиллов?» - поинтересовался другой джентльмен. «О, это целая история. И я не поверил бы ей, не происходи она от епископа Рассела, также, как и от самого нашего уважаемого лорда канцлера». Мастер Кендалл положил нож и окинул взглядом сидящих за столом слушателей. Уверившись, что целиком завладел их вниманием, он произнес: «Когда Вудвиллы окончательно убедились, что народ их не поддерживает, и им не удастся поднять войска, дабы бросить вызов герцогу, королева и маркиз отправились в убежище Вестминстера». «В убежище?» - выдохнул один из дворян. «В аббатство?» - уточнил другой. Остальные сидели тихо, новости их явно оглушили. Даже для такого незначительного парня, как я, слушающего разговор без знания политических тонкостей, подобные разоблачения были поразительными. Каждый знал – выбор убежища обычно оказывался последним средством человека, преступника или иного несчастного, кто считал себя находящимся на грани задержания или, что еще страшнее, казни. Такие люди отдавались на милость Церкви и получали защиту от врагов, но лишь в течение времени пребывания в границах ее зданий. Это был совсем не легкий выбор, и совершали его далеко не те, кто ничего не боялся. «Помимо вышесказанного», - подвел итог мастер Кендалл, «королева забрала с собой всех своих детей и оставшиеся в казне ценности». Мастер Рэтклиф фыркнул. «Если вы спросите меня, более очевидно доказывать их вину не требуется. Не устраивай Вудвиллы заговор с целью захватить власть, будь они невиновны в устройстве обнаруженных нами засад, зачем им скрываться подобным образом – и уносить всю казну юного Эдварда?» Он покачал головой, словно сопротивляясь вере в услышанное. «Окажись я на месте Его Милости, пробил бы насквозь стены аббатства и силой вытащил бы Вудвиллов наружу. Говорят, король Эдвард поступил так по отношению к герцогу Сомерсету, когда последний просил убежища после битвы при Тьюксбери. Но все мы знаем, Ричард этого не сделает». Другие сидящие за столом джентльмены согласно закивали. «В этом вопросе он не похож на брата», - произнес мастер Кендалл. «Герцог, вполне возможно, попытается уговорить Вудвиллов и предложить им прощения за преступления. Мой господин Бекингем заявил, что скорее бы заставил их там сгнить, обложив, как крыс в водостоке». Тем не менее, далекий от внимания к взглядам своих дворян или герцога Бекингема, герцог Ричард отреагировал сдержанно, если не спокойно. В письме мэру и старейшинам Лондона он выразил надежду на вход нового короля в столицу в следующее воскресенье и настоятельно попросил, дабы большая монаршая печать хранилась в строгости и не попала в руки королевы или маркиза. Той ночью я пробудился ото сна из-за шума, создаваемого за стенами гостиницы людьми и лошадьми. Покосившись во мрак, я увидел, как мастер Рэтклиф ведет отряд солдат прочь от дороги на Лондон. Среди них ехали смиренные фигуры графа Риверса, лорда Грея и еще нескольких дворян из свиты Эдварда. У всех них были связаны руки. На следующий день мы покинули гостиницу в Нортгемптоне, чтобы отправиться в Сент-Олбанс, место нашей последней остановки перед входом в Лондон. Я снова ехал рядом с Эдвардом. На этот раз он попросил, чтобы Мюррей укладывали вдоль передней луки его изысканного кожаного седла в то время, когда она не прыгала позади копыт наших коней. Мне было приятно сказать «да» и доставить ему хоть какое-то небольшое удовольствие посреди всех обступивших парня трудностей. Он больше не говорил со мной также открыто, как по пути в Нортгемптон, и я едва мог представить, что чувствует Эдвард относительно ожидающего его в Лондоне, или насколько должно пошатнуться доверие мальчика к матери и ее семье, после предпринятых ими действий. Вместо этого, в процессе езды или когда у него оказывалось время, свободное от подписывания вместе с его дядюшками документов, мы большей частью болтали, обсуждая те же самые темы, которые я поднимал бы с Элис, Роджером или Эдом, - соколиную и ястребиную охоту, лошадей, гончих собак, стрельбу из лука, романы, музыку и слабые стороны наставников – предметы, как мне казалось, во всем мире любимые нашими ровесниками. Утром, переезжая в Сент-Олбанс, Эдвард рассказал мне о странном случае, имевшем место прошлым вечером. Его Милость герцог Ричард настаивал, чтобы он тренировался в начертании новой королевской подписи, и, ободряя племянника, аккуратно написал на клочке бумаги собственное имя, предварив его заголовком с принадлежащим ему девизом. «Loyaulté me lie»,- быстро произнес я, - «Верность связывает меня». «Знаю» - ответил Эдвард. «Он хотел, чтобы я тоже выбрал себе девиз, хотя у меня еще нет на этот счет ни единой мысли. Дядя Ричард сказал, что каждому дворянину следует иметь личный девиз, особенно королю, поэтому попросил и дядю Бекингема поставить подпись». «И что же тот написал?» Эдвард вынул из седельного мешка обрывок бумаги и бросил на него косой взгляд. «Souvente me souvene», - я думаю. Он протянул бумагу мне. Под изящной росписью Его Милости герцога Ричарда и написанными мальчишеской рукой словами «Эдвард Пятый» находились выведенные чернилами незнакомые каракули. «Вспоминайте меня часто», - перевел я примерно. «Довольно странно». «В его переводе не так странно», - возразил Эдвард. «Бекингем объяснил, что это было – «Я часто вспоминаю», - но не могу вспомнить, почему или что он здесь подразумевает!» И я вместе с ним рассмеялся, разговор о девизах напомнил мне самую первую встречу с Роджером и его мысль о символе для нашего товарища по группе пажей, Хью Соулсби, - безмолвный бык или « vache noir on a muck brun champ» - черный бык на грязном коричневом поле. Мы с Роджером не любили Хью, особенно теперь, после фокуса, устроенного им с моим отстранением. Эдвард содрогнулся при моем повторении описания на исковерканном французском, однако расхохотался снова. Он напомнил мне, совсем не в первый раз, своего младшего кузена Эда. Искра узнавания также мелькнула и во взгляде герцога Ричарда. Это произошло накануне вечером после ужина, когда, услышав какую-то из острот лорда Ловелла, новый король отринул обычную для него хандру. Заметил ли Его Милость в юном суверене некоторое сходство с сыном или тот навел герцога на мысли о покойном брате? Люди лорда Ловелла с любопытством смотрели на нас. Я торопливо засунул обрывок бумаги в карман. Эдвард опять стал серьезным. «Не говори об этом моему дяде Бекингему. Он будет потрясен, если кто-то наберется храбрости смеяться над одним из знати». Я бы не осмелился, просвистело в моем мозгу, при воспоминании о высокомерных словах герцога Генри, адресованных мне в канун Крещения, при встрече за порогом спальни герцога Ричарда в Вестминстерском дворце. Сын простого торговца едет рядом с королем, не говоря о том, что он издевается над вельможей? Обложить как крысу, загнанную в водосток, - такая кара станет для меня достойной отповедью. Чуть позже тем же вечером герцог Ричард вызвал меня в свою комнату в гостевом домике аббатства Сент-Олбанса. Когда я приближался к двери, проходящие мимо лорд Ловелл и мастер Кендалл пожелали мне доброй ночи. Войдя, я увидел, что Его Милость находится в одиночестве, впервые с тех пор, как мы покинули Миддлхэм. Он сидел, глядя на языки потрескивающего в камине пламени, хотя на дворе был теплый майский день. На столе у его локтя стояли нетронутые бутыль с вином и кубки. Дежурящие отныне за дверьми покоев стражники доложили обо мне, но герцог даже не поднял взгляда. «Ваша Милость?» - произнес я спустя мгновение. Герцог поднялся и сделал мне знак рукой приблизиться. Глубокие морщинки и тени вокруг глаз, подчеркнутые светом мигающего огня, испугали меня, после того, как поклонившись, я выпрямился. «Ваша Милость, вы хотите, чтобы я спел? Я принес с собой лютню». «Пожалуйста, Мэттью. В последние дни мы не могли в полной мере насладиться музыкой». Я не пел для Его Милости с той ночи в замке Ноттингема, когда мы ехали на юг. После этого герцог каждый вечер погружался в дела, оставляющие ему мало времени на отдых. Сейчас, пока я исполнял песню – грустный французский романс, первый пришедший мне на ум, он налил в кубок вино и сидел, несколько минут катая его во рту, прежде чем сделать глоток. Когда последние ноты смолкли, герцог налил вино во второй кубок и с небольшим подносом сладостей подтолкнул тот ко мне. «Хватит, Мэтт», - прервал меня, к моему изумлению, герцог. Он редко довольствовался всего одной песней. Неужели я совершил неверный выбор? «Я бы с большей радостью вспомнил задорные песни, звучавшие в наш последний день в Миддлхэме. Ведь сегодня – ваш последний вечер в качестве члена моей свиты». «Да, Ваша Милость». Я не нуждался в напоминаниях. Каждую деятельную минуту последних нескольких дней эта мысль неотлучно меня преследовала, хотя я и был, вместе с тем, взволнован поступлением на службу к важному лондонскому торговцу. Прислонив лютню к столу и приняв предложенный герцогом кубок, я пригубил оттуда крепкое вино. Мне показался приятным его обжигающий вкус, заставивший по мере пробегания напитка по горлу прикрыть веки. «До того, как вы нас оставите, мне бы хотелось с вами поговорить». Его Милость указал на ближайший стул, и я сел туда, у моих обутых в сапоги ног калачиком свернулась Мюррей. Откусывая от сладостей с серебряного подноса, я надеялся, что говорить будет герцог. Теперь, когда я больше не пел, у меня уже не получалось сохранить уверенность в крепости собственного голоса. «Мастер Эшли согласился по моему совету принять вас учеником. Знаю, что мне не нужно вам это говорить, но служите ему хорошо, и он также хорошо о вас позаботится. Мало кому из юношей удается добиться подобной возмжности». Я, молча, кивнул. Слишком хорошо было понятно, насколько мне повезло, хотя такой удаче никогда и не заменить в полной мере мной утраченного. «Пусть многое изменилось, Мэтт, с того раза, как я сказал, что вам придется покинуть службу у меня, одно осталось неизменным. Несмотря на то, что сейчас им является мой племянник, а не брат, наш король продолжает испытывать необходимость в верности и поддержке таких людей, как лорд Соулсби. Нам больше нельзя подавать ему поводов для жалоб». Его Милость помедлил, чтобы бросить лакомство с серебряного подноса Мюррей. Наклонившись вперед, он не мог видеть коснувшегося моих щек при упоминании этого имени румянца. При упоминании подозрений дядюшки Хью относительно меня и Элис – предполагаемой супруги его сына Ральфа, если только опекунша девочки, королева Елизавета, сумеет добиться своего. Снова усевшись и откинувшись назад, герцог опять сделал глоток вина и продолжил. «Тем не менее, похоже, что Элис будет сопровождать мою жену в Вестминстер на коронацию. Ваш удачный переход в лондонское окружение мастера Эшли может позволить вам видеться с ней время от времени, пока я останусь Защитником государства. И, как я обещал ранее, вы также обладаете моим разрешением на письма». Его Милость замолчал, на лице герцога читалась неуверенность, словно ему предстояло попросить об одолжении. «Еще я надеюсь, что вы продолжите писать моему сыну. Думаю, состояние здоровья вынудит Эда остаться дома, в Миддлхэме». «Разумеется, мой господин. И спасибо вам». В свою очередь я тоже смутился, прежде чем сказать больше и понимая, что это мой последний вечер, подталкивая себя. «Эд стал для меня почти как брат. Я бы не хотел его подвести». Черты лица герцога смягчились, он улыбнулся. «Благодарю вас за вашу верность. Я знаю, насколько хорошим другом вы были для него. Для всех нас. Есть еще кое-что». Его Милость достал что-то из лежащего на столе кошелька и передал мне. Это был крохотный значок, меньше моего большого пальца на руке в длину, вылитый из серебра в форме вепря. «Мой символ в память об оказанных вами нам неоценимых услугах. Если вы когда-нибудь будете во мне нуждаться, позовите, и я сделаю все возможное, чтобы помочь». Меня накрыло благодарностью, несущей с собой глубокие нежные воспоминания, словно обломки в момент прилива. Прежде чем я сумел остановиться, ответил: «Благодарю вас, Ваша Милость. И вы, если когда-либо будете нуждаться, тоже позовите меня». «Если я буду нуждаться?» «Да, ваша Милость. Мы…» Я почти пожелал не начинать, но явное любопытство на лице герцога подхлестнуло меня. «Мы – это Эд, Элис, Роджер и я – мы основали наш собственный орден – Орден Белого Вепря, - дабы хранить верность друг другу и вам. Если вы когда-либо почувствуете необходимость в нас…» Теперь, когда я произнес это в полный голос и обращаясь к зрелому человеку, фраза прозвучала в моих ушах глупо. Но герцог продемонстрировал больше истинного удовольствия, нежели я наблюдал с его стороны в течение уже многих дней. «Тогда, согласен, благодарю вас, Мэттью, я обязательно позову вас и ваших друзей, если вдруг окажусь в трудном положении. В последнее время кто знает, что ждет нас впереди?» И Его Милость поднял свой кубок и приблизил к моему, я сделал то же самое, и мы произнесли тост, после которого выпили, скрепляя наш договор. Вино побежало по моим венам. Согревая изнутри, оно придало мне смелость, чтобы задать давно напрашивающийся вопрос. «Ваша Милость, какова дальнейшая судьба лорда Риверса и лорда Грея? Его Величество спрашивал у меня, но я оказался не в состоянии ему ответить». Герцогская рука с поднятым для следующего глотка кубком остановилась. «Король спрашивал у вас?» «Да, Ваша Милость. Полагаю, он доверяет мне. Вы же хотели этого, не так ли?» «Да, Мэтт, хотел». Его Милость на мгновение задумался. «Как стыдно, что вам необходимо нас оставить. Юный Эдвард мог бы обрести в вас лучшего соратника, нежели в своем наставнике, старом Олкоке. Если он спросит снова, вам следует ответить ему честно. Что Риверса и Грея отправили в Шериф Хаттон и в Миддлхэм в целях обеспечения их безопасности, пока нельзя будет устроить над ними суд. Если они невиновны в каких бы то ни было преступлениях, то подлежат освобождению. Если виновны, даже являясь дядюшкой и братом короля, все равно не сумеют спастись». Наверное, выражение моего лица выдало меня, потому как, слегка нахмурившись, Его Милость спросил: «Это представляется вам жестоким?» Не ожидая такого вопроса, я механически кивнул. Его Милость рассмеялся, но в этом смехе было мало юмора. «Может статься, так и есть. Может статься, в последние дни я представляюсь иным человеком, нежели тот, которого вы знали прежде? Но, Мэтт, я был воспитан на войне. До того, как мне исполнилось восемь, у меня убили отца и брата, а я оказался вынужден покинуть матушку и родной дом. В восемнадцать я уже вел людей и сражался в моих первых битвах. После этого я служил брату в войнах с Шотландией и Францией. Мне бы хотелось не испытывать необходимости в насилии и наслаждаться мирным существованием. Это еще может произойти. Я надеюсь, что мои действия – здесь, на этой неделе, сегодня, что бы ни принес завтрашний день, создадут государство, в котором мой сын, вы, и да, наш мальчик-король – смогут стать взрослыми в условиях мира. В котором кузен никогда не будет биться с кузеном за власть. Это еще может произойти». Герцог замолчал, покачивая кубок и опять пристально вглядываясь в пламя. Я понял, пришло время уходить. Я опустился перед Его Милостью на колено и в последний раз почувствовал ладонь герцога на моем плече. «Спокойной ночи, Мэттью. Пусть завтрашний день принесет вам все, чего вы желаете. И, конечно, я запомню, что могу обратиться к вам, если попаду в беду. Кажется, у вас, действительно, есть задатки настоящего благородного рыцаря». Я привык к мягкой насмешливости герцога, но сейчас, хотя интонация была легкой, в произнесенных словах чувствовалась серьезность. Наверное, после событий прошедших дней это не должно было меня удивлять. Все вышеописанное поднялось в моих мыслях во время отъезда с мастером Кендаллом в Лондон, отдельно от общего кортежа, начало было положено состоявшимся рано утром последним прощанием с королем. Эдвард тепло пожал мне ладонь, угостил перед расставанием Мюррей и настоял, чтобы я навестил его, когда монарх разместится в Тауэре. Там я смогу полюбоваться на зверинец с диковинными животными и на сказочную по наполненности казну, когда она будет возвращена законному владельцу. Секундное помрачение пронеслось по лицу короля при напоминании о предпринятых его дядюшкой, сэром Эдвардом, шагах, но неудовольствие тотчас сменили думы о предстоящих веселых празднествах. Видимо, я уверился, что однажды нанесу такой визит королю, так же, как надеялся, что герцогу Ричарду когда-нибудь потребуется моя помощь. Следуя по пустеющим улицам за мастером Кендаллом по направлению к городскому особняку мастера Эшли, я сказал себе, что придется запереть часть жизни – встречи со знатью и членами королевской семьи – в прошлом и смотреть исключительно в будущее.