Человек короля (2 том трилогии)

Глава 9 Мятеж «Да, парень, ты устроился здесь с твоим новым господином, ошибки быть не может». На моей спине тяжело лежала ладонь отца. Мы вместе гуляли по саду городского особняка мастера Эшли, пылающего оттенками багрянца ранней осени. Батюшка излучал гордость, а его голос окутывал теплотой, сравнимой с прикосновением октябрьского солнца. «Мэр спрашивал о тебе, когда услышал, что я собираюсь в Лондон. В палате Совета прошел слух, ты опять поймал удачу за хвост. Сначала с Его Милостью герцогом, хотя, полагаю, мне следует сказать – с королем, а вот сейчас – тут. Уверен, - ты понимаешь, насколько счастливый». «Да, батюшка». Звучал ли мой голос убедительно? «Не каждый мальчик может, попав в опалу в Йоркском соборе, в следующий миг оказаться принятым в ученики одного из богатейших торговцев в Лондоне». «Не каждый, батюшка». Воспоминание о той опале – о горящих и почерневших глазах руководителя хора, о его ярости из-за устроенного мной буйства – впервые за многие месяцы объявилось на поверхности в моих мыслях, но я отбросил все это прочь. Тогда была другая жизнь, и я был другим мальчиком. Батюшка всего второй раз находился в Лондоне, приехав по причине собственных торговых дел. Они касались большей частью шерстяных и других тканей, но также были связаны и с другими предметами роскоши, такими как книги, которые мастер Эшли недавно начал печатать в столице. Двое мужчин впервые встретились этим утром, и, прежде чем они заключили небольшую сделку, отец оказался принят как долгожданный гость. Я ждал за дверями рабочего кабинета моего господина, спрашивая себя, не забыли ли обо мне, несмотря на настойчивые уверения родителя в его письмах, что тот страстно желает полюбоваться на своего отпрыска в обстоятельствах новой жизни. Тяжелая ладонь поднялась с моего плеча, когда отец остановился посмотреть на краснеющую гроздь винограда, свисающую с приникшей к солнечной стене сада лозы. Он сорвал самую маленькую ягоду и сунул в рот, один или два раза надкусив, после чего заговорил опять. «Конечно, мы все видели в прошлом месяце твоего старого господина. Прошло много лет с тех пор, как Йорк удостаивался чести посещения короля, не говоря о недавно помазанном на правление. Убежден, наш город – самый верный монарху из всех за время его путешествия по землям государства». Как мне регулярно напоминали столичные глашатаи и циркулирующие внутри хозяйства слухи вместе с письмами от Элис, не минуло и нескольких недель после коронации, а Его Величество Ричард с супругой уже отправились в обязательное для королей путешествие по стране. Они совершили петлю и по пути в Оксфорд, Глостер, Вустер, Уорвик и другие подобные им города для встречи с наиболее значительными людьми государства и знакомства с народом, заехали в мой родной Йорк. «Его Величество не мог получить и наполовину такой достойный монарха прием где-либо еще», - продолжил отец. «Его въезд отличался значительно большей величественностью, чем какой-то другой, мною виденный. Раз в десять грандиознее того представления, которое мы ставили для него прошлой весной, когда он еще был герцогом. Нет никаких сомнений, почему король решил объявить сына принцем Уэльским именно в Йоркском соборе». Пальцы, держащие следующую виноградину, остановились на полпути к губам, когда батюшка вопросительно взглянул на меня. «Странно, трудно представить, что этот парнишка когда-то был твоим другом, Мэтт». Не «когда-то», - хотел сказать я, пока рука продолжила свой путь, и ягода лопнула между зубами, пустив струю сока. Эд продолжал оставаться мне другом, пусть и находился сейчас так далеко. Он все рассказал мне об особом для него дне в Йорке в письме, которое я получил неделю или две назад, украшенном, как обычно, его крошечными рисунками. Эд не предал нашей дружбы, что бы ни думал мой отец, пусть и стал сейчас принцем. «Разумеется, его посвящение в сан было стоящей внимательного лицезрения картиной», - подытожил батюшка, снова проходя между деревьями, отягощенными плодами и листьями искрящихся красноватых и золотистых оттенков. «Великолепнее, чем сама коронация, по мнению некоторых. Какие подарки были сделаны королю и королеве – подносы доверху засыпали золотом, - какой пир устроили после во дворце архиепископа! В ту ночь на нем сидели сотни человек!» Эд – слишком взволнованный событиями, чтобы переводить их на наш шифр, написал о своем новом одеянии из отделанной золотом ткани, специально высланном ему из Лондона, и о золотом венце, одетом на его голову архиепископом, об обратном пути по проходу Йоркского собора рядом с отцом и матерью, тоже украшенными принадлежащими им коронами. О приветственных возгласах, о криках собравшейся толпы, о демонстрации людьми любви и привязанности к новому королю, королеве и к их маленькому принцу. Последнее из писем Элис, лежащее у меня в сумке вместе с посланием от Эда, также сравнивало тот день с днем коронации, но свидетельствовало, что празднования были менее веселыми. В Йорке король с королевой вели себя, словно находились среди друзей, - писала Элис, и не сталкивались с интригами, сплетнями и соперничеством двора в Вестминстере. По мере того, как монарший кортеж отдалялся от столицы все дальше на север, несмотря на постоянную занятость работой и поступающими прошениями, Его Величество, в конце концов, начал выглядеть заметно отдохнувшим. Он даже расхохотался, когда Советы посещенных им городов попытались вручить ему денежные подарки, чтобы возместить произведенные личные затраты. Элис утверждала, что король регулярно отказывался от подобных жертв, объявляя, - ему нужны сердца подданных, а не их деньги. Эти письма от Элис и Эда, немного от Элен, и ни одного от Роджера, конечно, просто непонятные строчки, нацарапанные в конце чужих посланий, - являлись самыми драгоценными вещами в моей жизни. Вместе с Мюррей они были единственными оставшимимся нитями с той частью существования, которая ушла, и теперь, при взгляде назад, представлялась такой краткой. Я постоянно хранил их в надежном месте, спрятанными в тюке в комнате на чердаке, а потом засунутыми в сумку с другими моими сокровищами, чтобы читать и перечитывать в любую освободившуюся минуту. У меня зачесались пальцы достать их, как только отец более подробно заговорил о моем прежнем господине и его семье. «Говорят, что Его Величество думает о большом Совете, чтобы править на севере, доказывая, - он не забудет о нас в то время, когда должен будет жить здесь, в столице. Сын сестры короля, граф Линкольн, станет важным лицом почти уровня Его Величества, без сомнения, с целью держать в узде моего господина Нортумберленда. На севере останется и маленький принц Эдвард, - учиться управлению рядом с двоюродным братом». Разочарованный стон услышавшего такие известия Эда прозвучал в моем мозгу, будто я находился с ним рядом. Его последнее письмо ко мне переполнялось ужасом, что отпрыска оставят, тогда как обожаемые мать с отцом отправятся в Лондон, как уже было весной. Сейчас опасения Эда доказали свою крепкую обоснованность. Для него это являлось еще одним проявлением жестокости, хотя мой отец явно ее одобрял. Потом наш разговор перешел на семейные события – грядущий брак моего старшего брата Джона, на то, как подросла младшая сестренка, на молитвы новой матушки о рождении родного для нее ребенка, и таким образом вскоре наступило время прощаться. Когда отец обнимал меня, шурша шелковыми юбками прибыла госпожа Эшли. Она передала извинения супруга, вызванного из дома по делу, и вложила в благодарные руки батюшки корзинку с виноградом и фиолетовыми сливами из своих чудесных садов, после чего тот откланялся. В воздухе на краткие минуты повис лишь знакомый запах шерстяного воска, кожи и чернил, словно согревающая память о гордости отца моими успехами и верностью нашему королю, о его обычных уверениях, что Йорк всегда будет для меня домом, когда бы я ни испытал в этом нужду. Когда я вернулся к работе в помещении типографии, мной владели довольно смешанные чувства. С одной стороны, счастье от похвалы батюшки, желание снова повидаться с оставленными родственниками, а с другой – грусть, от невозможности полюбоваться празднествами в Йорке вместе с друзьями, сожаление по поводу Эда. Однако у меня было мало времени, чтобы отвлекаться на подобные размышления. В главную дверь с криком застучали, - звук оказался достаточно громким, чтобы привлечь наше внимание, перекрыв потрескивание и скрежет работающего печатного станка. Мастер де Вре, новый главный печатник, недавно прибывший из Фландрии вместе с новым механизмом для печати, велел Саймону и мне продолжать работать, тогда как сам поторопился к двери, выяснить, что происходит. Но, разумеется, будучи заинтригованными, мы последовали за ним через сообщающиеся коридоры и обнаружили зал при входе наполовину занятым сгрудившимся домашним персоналом, трещащим, словно испуганная стая скворцов. В середине группы находился мастер Линдси, хлопающий в ладоши и возвышающий голос, призывая к тишине. Рядом стояла госпожа Эшли, шепотом говорящая с одетым в запыленное кожаное снаряжение незнакомцем. В руке он сжимал запечатанное письмо. Пока мы с Саймоном прятались в дверном проеме и подсматривали, госпожа Эшли повела неизвестного в направлении кабинета мужа. Суматоха поутихла, и, в конце концов, можно было услышать перекрывшие гам последние слова мастера Линдси. «Наш господин уже вызван в городской Совет, поэтому, нет сомнений, скоро мы узнаем больше. Но посланник сообщил об обращенном к мужчинам призыве – объединиться для защиты столицы. Народное ополчение соберется в обычных местах смотра. Все горожане боеспособного возраста вправе туда отправиться». С этими словами он последовал за своей госпожой и солдатом в кабинет, и толпа сразу рассредоточилась в разные стороны. Мастер де Вре заметил, как мы притаились на заднем фоне, и замахал на нас руками. «Уходите, мальчики», - произнес он, изо всех сил стараясь воспроизвести английское произношение. «На сегодня работа закончена. Но обязательно останьтесь дома. На улицах может оказаться не вполне безопасно». «Но что произошло, мастер?» - спросил Саймон, когда глава печатни взял каждого из нас под локоть и направил к мастерской. «Пока ничего не ясно, мальчики, но говорят, что в некоторых областях, начиная с лета, бушует недовольство. С тех пор, как король Ричард выступил против семьи прежнего монарха, а потом и сам стал помазанником Божьим. Сейчас мятежники заявили о себе и идут на Лондон». «На Лондон!» Саймон был местным уроженцем, и на его лице отразился страх. «Да, парень. Но не бойся, - им потребуется несколько дней, чтобы добраться до нас из их кентских берлог». «Кентстких? Но это не очень далеко», - встрял я, вспоминая края, которые проезжал с мастером Эшли и его группой по пути к порту на побережье. «Они попытаются по пути собрать сторонников, что займет время, если вообще получится». Несмотря на успокаивающие слова мастера де Вре, в глазах Саймона продолжал плескаться ужас. «Но что случится, если они доберутся сюда? Моя семья -» Он замолчал, так как глава печатни поднял руки. «Мастер Линдси сказал, что герцог Норфолк какое-то время занимался соответствующими приготовлениями. Он уже созвал своих людей, дабы те встали против бунтовщиков. Как только соберутся представители лондонского народного ополчения, опасаться будет совсем уже нечего. Мастер Хардинг сказал, что лондонцы – самые мужественные в вопросе защиты родного города». «Но почему? И кто они такие – эти мятежники?» - спросил я. «Циркулируют слухи, что они – ланкастерцы и сторонники семьи прежней королевы». «Вудвиллы?» - произнес Саймон. «Почему?» «Нет никаких сомнений, мятежниками окажутся люди, боящиеся потерять свои положение и привилегии в правление короля Ричарда», - ответил мастер де Вре, стараясь приглушить звучащее в голосе презрение. «И, может статься, так бы и случилось, продолжи они вести привычный испорченный образ жизни и не перестраиваться в соответствии с политикой нового монарха. Говорят, бунтовщики планировали посадить на трон сына прежней королевы, юного Эдварда, невзирая на его установленную незаконнорожденность». Мои мысли вцепились в события раннего лета. И в судьбу прежней королевы, Елизаветы Вудвилл, до сих пор, вот уже более пяти месяцев, находящейся в убежище. «Но как они бы этого добились? Позволил бы подобное парламент?» Выражение лица мастера де Вре было мрачным. «Они хорошо это рассчитали, как мне кажется. Король в отъезде – на севере страны, рядом с ним всего несколько человек, значительная часть влиятельных вельмож – за пределами Лондона…Если мятежники в состоянии захватить город и Тауэр, помешать королю вернуться…Если они в силах поднять достаточно людей, чтобы встретить его…» Мастер де Вре покачал головой и затем пожал плечами. «Но я уверен, что город устоит перед ними. И мой господин Норфолк уже собирает около себя множество мужчин, ожидая прибытия еще большего их количества. Представляется, что были предупреждающие сигналы… Сомневаюсь, что прежняя королева и ее семья одержат верх и добьются своего, представив дело на рассмотрение парламенту, - каким бы то, с точки зрения Вудвиллов, ни было». К этому моменту мы очистили наши рабочие инструменты, и, как только темный корпус печатного станка прекратил тяжелое движение и замолчал, будто в конце обычного дня, мастер де Вре нас отпустил. Его последними словами стало напоминание не покидать дом. Но, конечно, прислушаться к ним, я не мог, только не сегодня, не в часы кипящего против моего прежнего господина восстания. Ничего не сказав ни Саймону, ни кому бы то ни было из дома, я выскользнул из задней двери и окунулся в суматоху столицы, совершенно не зная в начале, куда направиться. Спустя какие-то минуты я заметил маленькие группки людей, составлявшие пары или тройки, некоторые из которых несли узлы, торопясь прочь от реки. Я понял, - это были те, кто шел присоединяться к защитникам Лондона. С неотступно следующей за мной Мюррей, я выбрал двух из них, чтобы пойти с ними, проталкиваясь сквозь толпы наводнивших улицы горожан. Еще мирных, продолжающих заниматься повседневными делами. Возможно, они и не слышали об угрожающей им в ближайшем будущем опасности? В отличие от Саймона, я не тревожился о своей семье. Батюшка сказал, что на следующий же день покинет Лондон, чтобы вернуться в Йорк, да и мастер де Вре был прав, еще останется время, прежде чем городу придется встретиться лицом к лицу с настоящей угрозой. Двое мужчин, за которыми я увязался, походили на юных умелых ремесленников, возрастом примерно равняясь моему старшему брату. Судя по одежде и мозолям на ладонях, они были, наверняка, либо кожевниками, либо сапожниками. Протискиваясь сквозь городскую толпу и неизменно направляясь на север через лабиринт переулков и внутренних дворов в этой части Лондона, парни перешучивались и пересмеивались. Казалось, они не замечают следующие по пятам за ними две тени – человеческую и гончей собаки. Все люди вокруг нас – те, что постарше, немного моложе, кто-то с угрюмыми лицами, большая часть – беспечные, как мои провожатые, целенаправленно шагали в одну и ту же сторону. Скоро мы смешались с потоком, движущимся вдоль улицы пошире, застроенной домами состоятельных торговцев и ремесленными лавками. Далеко впереди вырисовывались одни из множества массивных ворот, позволяющих выйти за границы городских стен. В течение всех месяцев моего ученичества и даже раньше, во время проведенной в Лондоне зимы, мне ни разу не доводилось попадать в эти края. Однако, когда каменная сторожка нависла над нашими головами, и я вместе с остальными прошел сквозь ее темные своды к залитым солнечным светом открытым всем ветрам полям, то тут же сообразил, куда мы стремились. Впереди должно было оказаться Мурфилдс, топкая, поросшая вереском земля, где люди из Йорка размещались накануне коронации и их победоносного входа в город вслед за королем и графом Нортумберлендом. Место, близ которого, по словам мастера Линдси, лондонцы принялись осмеивать прибывших, а заодно, и носимые теми старомодные одеяния. Сейчас столичные жители сами собирались здесь, дабы отразить настоящую угрожающую им опасность. Пока я устало дотащился до покрытой кустиками вереска территории, там уже находились сотни защитников. В течение нескольких мгновений среди толкотни и суеты, словно в период летнего возвращения в Йорк, оба моих проводников исчезли из виду. Взгляд притягивался к людям, кричащим друг на друга, приветствующим и похлопывающим по спине друзей, ведущих мулов и ослов, толкающимся и протискивающимся любыми доступными им способами, лишь бы отыскать тропинку в гуще собравшихся. Два или три раза мне приходилось ловко уворачиваться, прежде чем чей-то сапог или чье-то копыто наступят и растопчат мою ногу. Поверх творящегося гвалта ушей достигал резкий предупреждающий лай Мюррей, тогда как к икре успокаивающе прижимался ее теплый бок. Спустя какое-то время хаос обрел необходимый порядок. Тут и там кучки окружали солдат, облаченных в покрытые кожей доспехи, как у прибывщего в дом мастера Эшли посланца. Эти военные сжимали смазанные воском деревянные пластины, точно такие же, как использовавшиеся мной на занятиях в школе при Йоркском соборе, кратко занося на них информацию по результатам разговоров с облепившими их людьми. Прибившись к ближайшей группке, я закрепился на ее краю, напрягая слух, чтобы в шуме вокруг различить говорящееся. Мне удалось простоять там только минуты или две, прежде чем мою фигуру заметил и поманил к себе один из военных. Со всех сторон мужчинам пришлось тесниться, чтобы только я мог пройти. Шаги вперед были медленными, несмотря на испытанное ранее рвение присоединиться к защитникам города. Я понимал, все взгляды сейчас сконцентрировались на мне. Военный снова махнул рукой и подозвал к себе. «Поторопись, парень». Его глаза сузились, стилус навис над деревяшкой для письма. «Ты принес послание от своего господина? Собирается ли он или его подручные присоединиться к нам позднее? Просто назови мне имя твоего господина, и я запишу его». Я сглотнул, под пристальным взором солдата мое лицо вспыхнуло. «Нет, сэр, речь не о моем госодине, а обо мне. Это я пришел предложить свои услуги». Мой голос звучал высоко, к тому же дрожал, как мне слышалось, обычный мальчишеский голос, только тихий, тем не менее, все вокруг зазвенело смехом. Мне захотелось отмотать время назад и не приходить. Но я черпал воодушевление как от урчания Мюррей, так и от серьезного вида офицера, который не засмеялся. Напротив, при взгляде на меня он вновь прищурился, смеряя с головы до ног. «Нет, парень, ты еще мал, чтобы присоединиться к сбору. Город пока не в настолько безнадежном положении. И, как представляется, не дойдет до подобного, судя по слышанному мной об этих жалких мятежниках». Хохот уступил место приветственным возгласам, и офицер позволил себе улыбку. «Так, с тобой закончено. Или твой господин скоро начнет тебя искать. Следующий?» Я застыл на месте, мешая окружающим выступить вперед. «Но, сэр, неужели для меня нет способа оказаться полезным? Я хочу послужить моему королю. Посмотрите!» Вспомнив о своем значке с вепрем, невзирая на то, что в момент коронации он не оказал мне никакой помощи, - я указал туда, где он до сих пор висел, пристегнутый к моему камзолу. Выражение лица офицера изменилось. Было ли то подозрением или-? Следующие его слова подтверждили мои предположения. «Значит, ты носишь королевский знак? У кого его украл, а?» Подобное обвинение меня потрясло. «Ни у кого!» Моя ярость по мере выражения опровержения и возмущения вызвала у Мюррей еще один взрыв рычания. «Он дал его мне из собственных рук. Когда еще был герцогом. Я служил у него пажом». «Любой вор может сказать такое». «Вы можете спросить у моего нового господина. Он за меня поручится». К моему изумлению, офицер взревел от хохота. «Не волнуйся, парень. Это просто невинная шутка. Ты не единственный, кто тут сегодня хочет послужить королю, - и не думай, что больше ни у кого нет значка, который бы он ни показывал. Хотя -», - он наклонился ближе, всматриваясь в эмблему у меня на груди, - « не совсем, вероятно, такие же красивые. Большая часть подобных, из виденных мной, были сделаны из мешковины и давались всем и каждому во время коронации. Кто знает, вдруг мы и найдем для тебя работенку. Зрение острое?» «Да, сэр», - ответил я, облегченно выдыхая. «Возможно, наблюдение воспользуется твоими услугами. Если твой новый господин сумеет без тебя обойтись». Офицер сделал тяжелое ударение на слове «новый», словно не поверил моим предыдущим словам. Но мне было все равно. Таким образом, я очутился в полночь на вершине большой лондонской стены.