Starward Gaze

— Эй, глянь, чего я нашла! — черноволосая голова Сиилы высунулась из-за пролома в каменной стене; энергично помахав руками, она жестами подозвала Эйдана. — Чего ты нашла? — он носком сапога отбросил в сторону что-то мягкое, хлюпающее и выпавшее из убитого им паука, и направился к пролому. На разведку под Улыбкой Прокаженного Эйдан решил взять с собой только Сиилу, руководствуясь причинами как объективными — она единственная почти не пострадала после их рейда сквозь армию вескаворов — так и субъективными. Зосиэль и Дейран Арендей были нужны в лагере, и если подталкивать Зосиэля не было необходимости, то мендевскому графу следовало несколько раз напоминать о его ярком целительском даре и необходимости его применять не только на себе, но и на товарищах. Регилл Деренге и Ланн остались в ущелье по похожим причинам — пока Эйдана не было, кто-то должен был следить за порядком и помогать Ирабет не свихнуться от усталости. Кроме того, Сиила не действовала ему на нервы — ни скрытыми, ни явными страхом и враждебностью, которые неизбежно возникали у большинства людей при виде его острых зубов и мертвенного-бледного лица. Она принимала мир таким, какой он есть, и мир принимал ее в ответ — просто и безвозмездно. И даже сейчас, уходя из лагеря, он почти кожей чувствовал исходящее от людей облегчение — или, может быть, ему только казалось?.. Дойдя до пролома, Эйдан увидел ее склонившуюся над повозкой спину; точнее, над руинами повозки — кто-то бросил ту прямо на переходе. Зажав в одной руке факел, второй Сиила сосредоточенно копалась в ее развороченной глубине; Эйдан остановился неподалеку и скрестил на груди руки. — Не то что бы я одобрял мародерство, — протянул он, — но как главный в этом безумном марш-броске в могилу я говорю — продолжай. Ты там что-то полезное хоть нашла? — Да что там полезное, что там полезное-то, — пробурчала Сиила. — Все полезное до нас выжрали. Она не глядя швырнула из повозки какую-то длинную, завернутую в грязные лоскуты палку; ловко ее поймав, Эйдан стряхнул с палки тряпки. И понял, что держит в руках жезл. Тонкий, серебряный, изящно изогнутый и покрытый филигранной гравировкой; на его конце матово отблескивал отшлифованный черный оникс. Эйдан замер. Что-то потянуло его к этому жезлу — давнишнее, тщательно выкорчеванное годами молитв и служения, выжженное, вырванное с корнем, и все-таки оставшееся где-то в самых темных закоулках души; он большим пальцем провел по камню — долго и нежно, будто по щеке любимой девушки. — Эйдан? Он медленно поднял взгляд и увидел перед собой лицо Сиилы; в ее темных глазах стояло недоумение. — Что? — Почему ты улыбаешься? — Люди обычно улыбаются тогда, когда им хорошо, — холодно ответил он, все так же поглаживая невыносимо гладкий и теплый камень. — Разве ты такая дура, что этого не понимаешь? Недоуменное выражение на лице Сиилы сменилось абсолютно ошарашенным; какая-то часть сознания Эйдана шепнула ему, что Сиила — друг, с ней нельзя так говорить, нужно немедленно стряхнуть с себя наваждение и объясниться, но… Но нет. Она ему вовсе не друг. Ему вообще никто из живых, теплых, наполненных горячей кровью людей не друг — они никогда его не примут, нечего и пытаться. Он просто идиот — вот же оно, настоящее, нужное, правильное, ладно лежит в его ладонях и только ждет приказа. Что такое жалкие несколько лет против десятилетий служения Бледной Принцессе? Он оставил свое сердце там, зарыл его под порогом ее храма и ушел без него — а что такое жизнь без сердца? — Вот мое сердце, — прошептал он и улыбнулся шире, уже не беспокоясь о том, что кто-то может испугаться его клыков. Порыв зловонного ветра заставил его оторваться от жезла; подняв голову, он увидел, как из темноты на них со всех сторон ползут мертвецы. — Я не знаю, что на тебя нашло, — Сиила выхватила меч и выставила его перед собой, — но прямо сейчас мы должны… Остаток ее фразы потонул в многогласом визгливом крике; недолго думая, Эйдан знакомым, много раз отточенным движением вскинул вверх руку с жезлом. И почувствовал, как по его запястью из-под пальцев течет что-то теплое; это было его последнее ощущение, потому что в следующую секунду руки упали, как плети, а в голове наступила яростная, звенящая стыдом тишина. Он дикими глазами посмотрел на собственные ладони и увидел, как из-под ногтей ручьями хлещет кровь; ноги прострелило беспощадной болью, и он рухнул на колени. Совсем рядом лязгала мечом и хрипло ругалась Сиила, отмахиваясь от мертвецов, а он совершенно ничем не мог ей помочь. Руки и ноги превратились в бесполезные куски плоти — он не мог пошевелить и мизинцем, не то, что встать и схватиться за оружие; но даже не это было самым худшим. Самым худшим было то, что он больше не чувствовал связи с богиней — на месте, где раньше протягивалась невидимая нить между его сердцем и ею, теперь зияла пустота. — Идиот, пустое место, — пробормотал он и изо всех сил ударился лбом об железную обшивку повозки; теперь кровь начала заливать и глаза. — Прости меня, великая госпожа. Прости. Прости. Прости. С каждым ударом и с каждым «прости» в голове мутилось все сильнее, но он все не терял и не терял сознания. Сиила любила называть себя дубовой башкой, но она однозначно неправа, подумал Эйдан с каким-то ненормальным весельем; дубовая башка тут только он. Все никак не расколотится и не расколотится — видно, госпожа более не желает его видеть; да он и сам не посмеет взглянуть на нее. Скрежет и звон наконец-то прекратились; заскрипели ремни, и рядом с ним кто-то опустился на корточки. — Эйдан, Эйдан! — почему-то шепотом позвала Сиила. — Что с тобой такое? — Ничего, — глухо произнес он, в последний раз уронив голову на обшивку. — Сиила, вернись, пожалуйста, к Ирабет и остальным, и скажи, что я умер. Пауки сожрали, ловчий поймал, не знаю. Придумай что-нибудь. — Ты чего? Крыша поехала?! — судя по звяканью, Сиила уже вытаскивала какие-то зелья. — Нет! — Да, — безжалостно ответил он. — Я все. Отработал. Уже не встану. И правда ведь отработал, подумал он. В какой-то степени это даже печально — выходит, Фаразма открыла ему глаза только для того, чтобы он еще мучительнее понял и осознал свою низость. Смерть у него будет вполне подходящая — самое то для ползающего в собственной крови червяка. — Это из-за него вот? Из-за этой дряни? — Это из-за меня! — рявкнул Эйдан и тут же закашлялся, потому что из горла тоже потекла кровь. — Если я даже такой мелочи поддался, то какой из меня командор, инквизитор и мужчина? Я говорю, Сиила, иди. Продолжайте без меня. Судя по звукам, какое-то время Сиила топталась вокруг него, невнятно что-то восклицая; в конце концов она остановилась и воткнула в землю меч. — Послушай, все же оступаются… — Сиила, хватит. Давай без душеспасения, — устало сказал он. — Со мной не вариант. Уйди. Несколько секунд она молча и громко дышала. — Нет, ну что ты за придурок! — внезапно взорвалась она. — Хочешь всех нас бросить? Валяй, бросай! Лежи тут и жалей себя, как шелинитка со сломанным ногтем! — Я не шелинитка, — Эйдан приподнял голову. — Ну чего ты орешь? — Я еще не ору, — Сиила пнула ногой обломок колеса, и тот со стуком улетел в темноту. — Но очень хочу. Они же без тебя разбегутся, как крысы, понимаешь? Ты — эталон спокойствия. На тебя все равняются. Ты не понимаешь? Ты говорил, что тебе на нас не плевать — а теперь, выходит, это все было вранье? Так?! Эйдан, ты же обещал! — Я обещал… — медленно повторил он и вдруг ощутил, как медленно, по капле вливается жизнь в его парализованные руки и ноги; одновременно взорвались болью все десять окровавленных пальцев — но это ничего. С этим можно было жить. Он с огромным трудом, дюйм за дюймом, потянулся к упавшему жезлу; пальцы болели, а руки были совсем деревянными, но он все равно тянулся; заметив это, Сиила дернулась было – то ли помочь, то ли отбросить жезл – но он движением головы запретил. Добравшись до него, Эйдан стиснул зубы, примерился – и одним движением сломал об угол повозки. Серебро – серебро ли? – со странной легкостью хрустнуло. И Эйдан увидел, как по его израненным пальцам прополз большой черный скарабей. Снова зажглось что-то, соединяющее его с богиней, протянулась длинная сияющая нить и все обрело силу и смысл — если бы он мог, наверно, рассмеялся бы от радости. «Я обещаю, обещаю, обещаю…» — пронесся в его памяти никогда не слышанный наяву голос — тот самый голос, который всегда звучал, когда он умирал от ран, усталости или одиночества. И он не умирал. — Сиила? — Ну? — она зло посмотрела на него и воинственно уперла кулаки в крутые бедра. — Если ты все еще не хочешь, чтобы я сдох, дай мне руку. В ответ она длинно и цветисто выругалась. Но руку все-таки подала. …Когда они наконец нога за ногу доплелись до лагеря, спали все, кроме Дейрана Арендея, с видом воплощенной небрежности проверяющего охранные заклятия; завидев их унылую пару, он картинно выгнул брови. — Вижу, вам феерически досталось, рыцарь-командор. Кто на этот раз? Абрикандилу? Оскорбленная отвергнутая суккуба? А может быть… — Ты знаешь, что делать, — прервал его Эйдан и непослушной рукой вытер с подбородка кровь. — С удовольствием, — Дейран изящно поклонился и сложил пальцы в знакомом целительском пассе. — Чтоб тебя нальфешни три раза сожрали, проклятый недомертвый зануда. Ноги окрепли настолько, что он уже мог не опираться о Сиилу; Эйдан одобрительно кивнул. — Прекрасно, граф, как всегда. Закрепите эффект? — Один и тот же нальфешни. — Что бы я без тебя делал, Дейран. — Доводил бы до слез нашего прекрасного шелинита, — фыркнул тот с превосходством. — Я говорил, что мне начинает здесь нравиться? — Вот и вернулись домой, — подытожила Сиила. И неожиданно для себя Эйдан мысленно с ней согласился.