Starward Gaze

Параликтор Регилл Деренге был на две головы ниже Арушалай, на три — Ланна и едва-едва доходил макушкой до пояса командора; он был такой маленький, что, казалось, возьми да и переставь, как небольшую напольную статуэтку. Абсурдность и идиотизм этой мысли в полной мере можно было осознать лишь тогда, когда вглядишься в его бледно-желтые филиньи глаза и услышишь низкий безапелляционный голос; словам, произнесенным таким голосом, невозможно не подчиниться. — Командор Эйдан Марсден, я не позволю демону стоять на карауле, — отрезал он прежде, чем Арушалай закончила свою робкую речь-просьбу. — Это противоречит всем догмам не только моего Ордена, в частности, но также и доводам рассудка. — Но я… — Кроме того, — продолжил параликтор, не обращая внимания на ее слова, — я в принципе не считаю ее присутствие среди наших бойцов приемлемым, но я целиком и полностью положился на ваше решение, командор, так как вы показали себя человеком, способным мыслить разумно. Тем не менее… — Я полностью понимаю вашу позицию, параликтор, — прервал его командор и отложил в сторону оселок, которым до этого сосредоточенно вострил лезвие своей косы. — Однако вынужден напомнить, что здесь и сейчас походом командуете не вы. Арушалай затаила дыхание. Они почти что дошли до Зеленых Чертогов — и за все время похода с ней разговаривали только маленькая Уголек да сам командор, и то лишь для того, чтобы дать нужные указания и не позволить потеряться. Арушалай вполне осознавала, что единственным, кто стоит между ней и сотней брошенных в нее камней, был командор; по какой-то причине он к ней прислушался, она знала — и была бесконечно ему за это благодарна. Но вот все остальные… Она никого не винила. Кто поверит в то, что Арушалай действительно хочет помочь? Она сама бы вот точно не поверила. Более того, прежняя Арушалай рассмеялась бы в лицо нынешней и жалостливо сказала бы, что она очень грубо работает. — К тому же, — тем временем продолжал командор, спокойно глядя в бледно-желтые глаза параликтора, — еще до того, как Арушалай высказала свою просьбу, я планировал сам заступить на караул. И я не откажусь от ее помощи. Надеюсь, во мне вы не сомневаетесь? — По поводу вас я уже высказал свое мнение, — отчеканил тот. — Под вашу полную ответственность. С этими словами он улегся в свой спальный мешок, вытянул руки по швам и закрыл глаза — и наверняка в ту же секунду заснул. Регилл Деренге умел засыпать и просыпаться тогда, когда считал нужным для дела, и никогда не ворочался и не бормотал во сне — и наверняка тоже не видел снов. Арушалай спросила бы, если бы осмелилась. Отвернувшись, она скромно уселась на край бревна и подняла голову к необычно чистому и звездному небу, выискивая среди мерцающих точек Лестницу Звезд. Ей нечасто удавалось ее увидеть — а еще реже яркую, как ночное солнце, Кинозуру, венчавшую Лестницу; Арушалай хотелось думать, что оттуда за ней из своего серебряного дворца наблюдает Дезна и верит в нее так же, как Арушалай верит в саму Дезну. — Ты поклоняешься Дезне? — с другого конца бревна спросил командор, снова взявшийся за свою косу. — Как ты догадался? — она несмело повернула к нему голову. Он приподнял брови. — Ну, никто, кроме ваших, так долго не смотрит на небо, если не хочет понять, на подлете ли горгульи или куда держать курс. Горгулий тут нет, корабля, понятно, тоже. Вывод очевиден! Он слегка улыбнулся — не улыбка, а скорее намек, почти как у надменной Камелии; только в выражении лица Камелии никогда не было даже подобия тепла. Наверно, это ее и надломило. Никто за все это время не говорил с ней просто так — просто потому, что интересуется ею и ее мыслями; слишком широкая пропасть разделяла ее и смертных. Она как будто была отрезана от всего мира — дороги в Бездну больше не существовало, но и для людей она оставалась врагом. Арушалай стала никем — призраком, видением, голосом из снов; а все ведь знают, что голоса в воображении слушают только сумасшедшие или дезниты. И не всегда это разные люди. Арушалай и сама почти не чувствовала себя достойной того, чтобы с ней говорили, и, пожалуй, это и стало… — Я знала когда-то одну жрицу Дезны, — быстро, давясь словами, как сухой коркой, заговорила Арушалай. — Она мне рассказывала, что некоторые служители, ну, самые-самые верные, после смерти возносятся на небо и становятся звездами. И вот я сидела рядом с ней, вот как рядом с тобой сейчас, и слушала, и улыбалась… а потом я ее поцеловала. Я очень долго ее целовала. Наверно, целую вечность. И вот теперь… вот теперь я иногда смотрю на небо и ищу ее. Может, вот она, вот эта? У нее глаза были такого же цвета. Или эта — она зажглась вечером самая первая, а она так любила рано ложиться… Не знаю… мне так хочется… так хочется… чтобы она показалась мне и сказала, что прощает. Может быть, я бы тогда… Дезна великая, зачем я об этом говорю! — опомнившись, она закрыла лицо ладонями. Сколько раз — в той, прошлой жизни — она делала так же, говорила прекрасные вещи, задевала самые добрые и человечные струны тех, у кого желала их задеть, а потом уничтожала их хладнокровно, с улыбкой, чувствуя только бесконечное удовлетворение? Единожды солгавшему уже никто не поверит, а солгавшему единожды по тысячам раз веры не будет, хоть по крепостной стене размажься. Как, оказывается, тяжело быть по-настоящему искренней — кто бы только мог знать. — Не знаю, Арушалай, — его голос странно дрогнул. — Я не знаю. Несколько мгновений он молчал. — Хочешь, я тоже расскажу тебе историю? Когда-то давно, примерно полвека назад, в Гебе родилось чудовище. Чудовище было не совсем живое, но и не до конца мертвое, и при этом однозначно вполне заурядное. И жизнь оно стало вести тоже вполне заурядно сообразную своей природе, чем было вполне довольно. Арушалай, я не буду говорить, чем именно оно занималось, но знай — оно ничем не отличалось от прочих чудовищ. И вот, — он на секунду замолк, — однажды чудовищу в руки попался один старик из Бревоя. Он не был жрецом, или вообще кем-то значимым — просто старик-фаразмит, один из многих, кого чудовище и его подельники решали принести в жертву во славу Ургатоа. Но он отличался от прочих. Он не кричал, не проклинал, не просил пощады… он просто смотрел на них с жалостью. По-настоящему. Ему было их жаль. Чудовище тогда так разъярилось, что первым воткнуло в его голову нож — а он все смотрел, и даже после смерти выражение его глаз не изменилось. И тогда чудовище поняло, что на свете есть вещи выше смерти и страданий, выше голода и жажды — вещи, которые делают человека человеком. Это очень больно понимать, Арушалай. Очень. — И где теперь это чудовище? — спросила она, заранее зная ответ. — Командует Пятым крестовым походом, — просто ответил он. — И старается не забывать о том, кто оно есть. Арушалай отняла от лица руки и пристально на него посмотрела. На его бледном лице отражались непонятная боль и понимание; еще никогда она не видела его таким. Спокойно-отрешенным в обычном состоянии и жутковато-веселым во времена ярости — но никогда таким… человечным. — Неужели ты правда мне веришь? — прошептала она тихо, и в ответ он медленно кивнул. — Да. У меня пока нет причин думать о тебе плохо… все, о чем ты говорила, было правдой. Не твоя вина в том, что кенабресские власти предпочли не услышать предупреждение. Ну и потом, какой здравомыслящий демон в одиночку придет к людям в своем истинном облике и предложит помощь? На такое даже ваша Минаго не способна. Это надо быть или очень отчаянной, или очень глупой, или действительно желающей быть на стороне людей. Опустив голову, Арушалай некоторое время рисовала носком сапога на песке круги и зигзаги; холодный осенний воздух щипал щеки, и в глазах тоже почему-то щипало. Наконец, придя к некоему внутреннему соглашению, она подняла голову и улыбнулась. — Смотри! — она вытянула руку, заставив командора проследить за ее взглядом. — Я ее нашла! — Кого? — Кинозуру. Полярную звезду. Всегда, когда я ее вижу, случается что-то хорошее. Когда ты пришел, — застенчиво добавила она, — я ее тоже в окно камеры видела, хотя до этого ночи были совсем туманные. — А потом я тебя едва не убил, — добавил командор. — Надеюсь, ты не это считаешь хорошим событием? Да, я едва тебя не убил, — задумчиво повторил он. — И убил бы, если бы ты не заговорила. Твой голос… я слышал его тогда в храме. Ни с чем его не спутаешь. Это… это прекрасно, что ты заговорила. В его интонациях зазвучало что-то, отчасти напоминающее растерянность — будто он и сам не ожидал от себя этих слов и они слетели сами собой, минуя его всегдашнюю осторожность и молчаливость. Всегдашнюю — она уже успела немного узнать, какой он. — Хочешь, я… буду иногда с тобой говорить? — неловко спросила Арушалай. — Ну, если тебе приятно. Я не знаю, что именно тебе приятно, но я попробую, ну. Понять. — Было бы очень хорошо, — совершенно серьезно ответил он, снова вернувшись к своему обычному невозмутимому виду. — Но сейчас можешь идти спать, Арушалай. Я докараулю. В ту ночь Арушалай ничего, как и всегда, не снилось, но она все равно засыпала — впервые за многие месяцы — с надеждой.