Starward Gaze

Равон, мальчик из Зимнего Солнца, которого отконвоировал в Дрезен отряд командора, был действительно смелым — он ни разу не вздрогнул, не отвернулся и не изменил выражения лица, слушая объявленный приговор. Наблюдая за ним из-за тяжелых бархатных штор, Арушалай нервно кусала пальцы и ерзала на широком мраморном подоконнике; с ее угла обозрения не было видно ничего, кроме смуглого неподвижного профиля обвиняемого, скучающего лица Аневии, которая тайком царапала что-то на кусочке пергамента, и куска гобелена на стене, изображающего большие черные весы. Самого командора она могла только слышать — его не особенно звучный, скорее мягкий голос в тишине зала казался необычно громким и значительным. — …приговор в отношении Орвона Далмора, графа Ормиравона, оставить неизменным. Суд Дрезена признает его виновным в дезертирстве с поля боя. Граф Ормиравон, тяготясь военной службой, десятого фараста четыре тысячи семьсот шестнадцатого года без уважительных причин покинул войсковую часть Дрезена и стал проживать в поселении Зимнее Солнце. На основании вышеизложенного, а также учитывая чистосердечное признание подсудимого, суд Дрезена приговаривает Орвона Далмора к двум годам лишения свободы и отбыванию наказания в отряде Приговоренных… Голос командора был абсолютно лишен каких-либо эмоций; когда же Арушалай осмелилась взглянуть на Равона, тот лишь стеклянным взглядом смотрел в стену. Где-то в другом конце зала послышались сдавленные девичьи всхлипы; в ответ Равон дернул головой, будто желая обернуться — и не обернулся. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — бесстрастно докончил командор. — Уводите осужденного. Пока его вели, Равон молчал; как только он почти скрылся из виду — невидимая Арушалай даже слегка раздвинула портьеры и высунула голову — какая-то сила вдруг заставила его повернуться и прямо посмотреть на командора. — Ты… — с усилием выговорил он, — ты… да Асмодей с тобой. Что ты, полумертвый, поймешь… Это было сказано тихо, на выдохе — Арушалай скорее прочла по губам, чем услышала. Командор не ответил ничего. Скорее всего, он тоже прочел по губам. Постепенно зал опустел; из окна Арушалай видела хмурую Ирабет, которая, судя по всему, была совершенно не согласна с приговором, и довольно улыбающегося господина Мелиеса в расшитом драгоценными камнями наряде. Заметив ее взгляд, он поднял рогатую голову и дружелюбно помахал Арушалай когтистой лапой. Она отпрянула от окна. — Арушалай, выходи, пожалуйста, — устало сказал командор. — Я знаю — ты все это время была здесь. Арушалай несмело слезла с подоконника. Командор все так же сидел во главе длинного стола, по извечной привычке поставив локти на столешницу; опустив голову, он зарылся пальцами в собственные волосы. Упавшие на лицо пряди не давали увидеть его лицо; не зная, как лучше поступить, Арушалай села на краешек стола слева от него. Правильнее было бы занять стул, но ей совершенно некуда было девать крылья — в сложенном виде они бы больно уперлись в спинку, в развернутом — задели бы плечо командора. — Вот скажи мне, — не меняя позы, произнес он, — ты тоже считаешь, что я обошелся с ним как скотина? — Я… — Арушалай запнулась. — Мне было его жалко. Ведь ему было больно расставаться с той девушкой. А тех, кому больно… их всегда жалко. Так странно это чувствовать… Командор глухо хохотнул. — Мне бы тоже было его жаль. Будь я просто Эйданом из Стетвена, я бы прошел мимо и не лез. Его дело, и последствия разгребать тоже ему. Но, понимаешь, я несу ответственность. Если бы я его помиловал, каждый рядовой и каждый офицер бы решил, что командор слишком мягок, и на его приказы можно не обращать внимания. Ведь он же помилует, правда? Значит, можно сбегать и дальше. Можно обирать мертвых однополчан — командор ничего не сделает. Можно трясти торговцев — командор не скажет и слова. И тогда, Арушалай, каждый будет делать все, что ему вздумается, а я получу взамен разоренную крепость и славу доброго парня. Помнишь… а, нет, тогда тебя не было… ну, в общем, когда мы собрались на штурм Дрезена, Ирабет сорвалась. Я ее прекрасно понимаю, я бы не пожелал даже врагу пережить того, что случилось с ней и другими солдатами. Но я не мог позволить ей закатывать истерики и плакать перед солдатами. Нам всем страшно, нам всем плохо, и от того, что командир отряда тонет в слезах и отчаянии, менее страшно никому не станет. А более — очень даже может быть. Я отстранил ее от операции и, возможно, был чересчур более резок, чем следовало бы. И тогда, — он сдавил ладонями виски, — она посмотрела на меня так же, как сегодня — этот юный дурак. Так вот, Арушалай, как ты считаешь — я действительно такая безжалостная сволочь, как они все думают? — Нет, — вырвалось у нее. — Меня же ты не казнил. Он резко вскинул голову, и Арушалай увидела его глаза — измученные, прошитые лопнувшими капиллярами, с залегшими вокруг них еще более темными, чем обычно, тенями. — Не казнил, — повторил он. — За что мне казнить правоверную дезнитку? Но тебе повезло, что ты не попалась прелату Халрану. Он даже на Дезну не посмотрел бы. Боги великие, Арушалай, — он вдруг странно, хрипловато рассмеялся, — как же я от них устал!.. В его обычно размеренном, скупом на модуляции голосе прорывалось что-то отчаянное, тщательно закопанное и ищущее выхода; Арушалай сделала движение, чтобы дотронуться до его плеча — и, не посмев, отдернула руку. Вдруг так нельзя — оттолкнет, опомнится, выгонит? А ей так не хотелось уходить. Он сам поймал ее запястье — поймал и крепко сжал холодными шершавыми пальцами. — Ты не самый милосердный и добрый человек, — пробормотала Арушалай. — Но, наверно, тебе и нельзя таким быть? Я не знаю. Ты спрашиваешь слишком сложные вещи. К тому же я — суккуба, а значит, каким бы ты ни был, я все равно хуже. Может быть, тебя это утешит? — Вряд ли, — он покачал головой, и Арушалай поняла, что снова сказала какую-то глупость. Ей ужасно хотелось найти нужные слова, которые достигли бы его сердца и сделали бы ему хоть немного легче, но — проклятье! — она была всего лишь демоницей. А демоны, пусть даже тысячу раз решившие уйти от зла, неспособны дарить утешение. Это все равно, что заставить рыбу летать — у нее просто нет нужных органов и нервов. И все-таки он не отпускал ее руки — хотя Арушалай больше и не пыталась ничего говорить, а просто молчала, безмолвно стиснув в кулаке свой серебряный символ Дезны. Дезна, она ведь такая добрая, ее госпожа, пусть немного поделится своим светом, когда он так нужен… не только ей, с удивлением поняла Арушалай. Впервые она просила что-то не для себя — даже в эти годы искупления ей в голову редко приходила мысль о ком-то другом. Мир крутился вокруг нее, ее страданий и ее поисков, и даже искренне желая помочь крестоносцам, Арушалай в большей степени думала не о них, а о том, насколько это понравится Великой Мечтательнице и какими грезами она ее возблагодарит. Теперь же… Сочувствие. Неужели вот оно такое и есть? Не просто набор красивых звуков, а странное болезненное щемление в груди — то, что уже было, когда она видела изуродованные пальцы и солнечную улыбку Уголек, то, во что она не могла верить? Арушалай длинно, бесслезно всхлипнула. — Прости, — он быстро разжал пальцы. — Я не хотел сделать тебе больно. Дурак, устроил тут… Он стиснул зубы. — Ты не сделал, — быстро сказала Арушалай. — Не сделал. — Ну да, — невесело усмехнулся он. — В любом случае, прошу прощения. Тебе необязательно было все это выслушивать. И совсем необязательно помнить. Арушалай ничего не сказала. Она знала, что будет помнить. И знала, что он будет — тоже.