Starward Gaze

Тень была с Эйданом с самого начала. Незримая, молчаливая и бесплотная, она сопровождала его и в кровавом разгуле Мекитара, и в одиноких странствиях по Бревою, и в бесконечных хлопотах Дрезена; Тень всегда была с ним и на его стороне — что бы он ни делал и как бы он ни жил. Как самый верный товарищ — если бывают верные товарищи, которые сидят внутри твоей головы. Одно время он даже начинал считать себя сумасшедшим, однако кто нормален в мире, где все — безумие? Они сжились — Эйдан и Тень. Эйдан жил, ошибался, делал выводы и снова ошибался, потому что однозначно правильных решений в этой жизни не существует, бессчетные разы умирал и оживал, а Тень безмолвно наблюдала и просто была с ним. «Я обещаю», — звучал в его голове невозможный голос, которого он никогда не слышал наяву, звучал всякий раз, когда он готов был разувериться во всем и сдаться, потому что жить было невыносимо трудно, и невыносимо трудно было становиться человеком, когда большую часть жизни пробыл могильным червем. Я обещаю, звучал этот голос, то ласковый, то отчаянный, и Эйдан снова поднимался, потому что невозможно противиться тому, кто говорит таким голосом — голосом человека, который тебя любит. Пусть даже это всего лишь голос в твоей голове — иного он от жизни и не ждал, и заслужить не надеялся. Бессловесная Тень и шепчущий голос — вот и все, что у него было большую часть жизни. Голос и Тень — как два единственных настоящих друга, которые останутся с ним до конца. Иронично, что так оно, в общем-то, и вышло. В сердце разрушенного, искаженного порчей Рубежа Арилу Ворлеш — саркорианская ведьма, Архитектор Мировой Язвы и враг Фаразмы — упала на плиты, рассеченная надвое лезвием его косы, а с ней навечно ушел и его голос-хранитель. Голос, которому не было до Эйдана никакого дела — теперь он знал об этом точно; но больше он не имел для него никакого значения, потому что рядом были те, кто действительно пошел за ним до конца. Дейран, расшитым рукавом вытирающий кровь из носа — потратил слишком много сил, каждый из них едва не погиб этой ночью; и Грейбор, у которого был совершенно неисчерпаемый запас табака — уже спустя минуту после сражения он сел на обломок плиты и вовсю задымил трубкой. Тревер и Зосиэль, ярость и умиротворение, два неразлучных брата — у Зосиэля до самого плеча обожжена левая рука, у Тревера — правая; но оба улыбаются — Зосиэль облегченно, Тревер — неверяще. И Арушалай — его Арушалай, на нежном лице ссадины и синяки, а ладони покрыты волдырями и мозолями от жесткой тетивы лука; и все-таки темно-алые, как вишни, глаза сияют не хуже звезды Кинозуры, которую она всегда находит, в какую бы точку Мировой Язвы их не занесло. Он бы победил еще десяток Арилу и несколько балоров в придачу — лишь бы они все так же сияли. И там, за стенами Рубежа, ждут его люди — те, которые пошли за ним, потому что верили. Вера работает в обе стороны, теперь он это знал; послушник Эйдан из стетвенского храма не верил в людей, и люди не верили в него. «Это — мои люди, мой город, моя судьба», — вспоминает он собственные слова, сказанные им у ворот Дрезена, и молча кивает замершей у тела Арилу Ворлеш Тени. Тень — темноглазый мальчик, годящийся ему в младшие братья и совершенно на него, оказывается, не похожий — с надеждой улыбается Эйдану. За его спиной бурлит и ходит штормовыми волнами, бросает на стены пурпурные отсветы и кричит сотнями голосов самый первый в мире Разрыв. Здесь все началось и здесь же, по логике вещей, должно и закончиться; Эйдан бросает последний взгляд на Арилу Ворлеш. «И все-таки спасибо тебе, пусть в этой лавине зла, что ты натворила, останется одно, только одно доброе дело». Он протягивает руку Тени; Тень доверчиво хватается за его ладонь холодной тонкой ладошкой, и его уже не удивляет, что это возможно. — Я бы хотел помнить тебя, — тихо говорит Тень. — Но я не смогу. — Я буду, — отвечает Эйдан. И делает шаг.