或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      — Сегодня твой день рождения, Вэй Ин.       Стоящий у перил беседки молодой мужчина — юношей его назвать было уже нельзя — порывисто развернулся.       — Мне девятнадцать, верно?       — Так и есть.       — Сколько времени прошло в реальности, А-Чжань?       — Чуть больше года.       — Она к чему-то готовится. В последние дни не было прорывов, и мои талисманы начали терять силу.       Вэй Ин замолчал и на мгновение замер. Цзян Чжань уже привык к такой реакции — он теперь носил фиолетовые одежды с лотосами. Это было странно, но когда он усилием воли во сне явился именно в них — Вэй Ин сказал, что ему идёт, и поцеловал.       Вэй Ин вообще с тех пор, как сначала Цзян Чэн, а потом и он сам, поделились с ним памятью, стал вести себя гораздо свободнее, и, видясь во снах, они теперь не только сидели рядом. И иногда он вот так замирал на месте, словно не мог насмотреться. А потом вплетал пальцы в волосы, притягивая к себе, ближе и ближе, пока не соприкасались щеками — сперва. Пока кто-то первым не повернется, чтобы поймать или подставить губы. Цзян Чжань — Минфэн — теперь очень боялся, что во время его медитаций, пока он здесь — там, в реальности, тело не только играет на цине или держит Вэй Ина за руку. Но о своих опасениях не говорил, было чересчур стыдно.       — Мой А-Чжань, — первым сегодня потянулся целоваться Вэй Ин, и поцелуй вышел слишком жадным, и зовя его, он выговаривал имя прямо в губы, словно не мог заставить себя оторваться. — Минфэн. Мой феникс. Мой.       Когда Цзян Чжань отстранился, приложив для этого некоторые усилия, разговор, происходивший до того, вспоминался с трудом:       — Вэй Ин. Ты опасаешься, что она что-то задумала?       — Ну, насколько она вообще может думать, — Вэй Ин кривовато улыбнулся, — но да, я боюсь этого. Пускай я стал сильнее, а она — ослабла, если она ударит всей мощью — я могу не выстоять. Чуть больше года... Так же, как я всё это время изучал её повадки, она изучала меня.       — Как я могу помочь?       Вэй Ин только покачал головой. В этом мире, в его сознании или душе, сражаться мог только он сам. Был уже опыт — он подпустил к границам тьмы брата и его самого, но ни Саньду, ни Бичэнь не смогли причинить ей ни малейшего вреда. Только изрядно потратили сил, и пришлось проспать почти сутки, восстанавливаясь под присмотром Вэнь Цин. Единственное, что действительно придавало Вэй Ину сил и помогало — когда Цзян Чжань играл для него «Очищение сердца» и их мелодию. Названия у нее пока не было, но никто и не спрашивал.       — Как всегда, А-Чжань, — Минфэн кивнул, но Вэй Ин с самого начала читал его, как каллиграфическим почерком написанную книгу, и потому нахмурился и крепко сжал плечи — до боли: — А-Чжань, пообещай, что не полезете сюда. Особенно если увидите, что я не справляюсь. Пожалуйста, я хочу сражаться со спокойной душой!       — Если Вэй Ин просит — я не стану.       Этому обещанию можно было верить, он ещё никогда не обманывал Вэй Ина. И только ответно сжал плечи любимого, не в силах выговорить свою просьбу. Тот улыбнулся:       — Но я очень постараюсь. Я слишком многого не успел сделать в этой жизни.       Вэй Ин подарил ему еще один выпивающий душу поцелуй, в конце которого оба очнулись на полу беседки, совершенно недвусмысленно растрепанные.       — Нет, не здесь, не так, — Вэй Ин крепко прижимал его запястья к теплому дереву, загнанно дышал и сглатывал, прикрывая глаза. — Не так, не во сне. Я хочу чувствовать тебя и слышать каждый удар твоего сердца и каждый стон, видеть каждое твое движение и каплю пота, стекающую по коже...       Цзян Чжань чувствовал, что еще немного — и он тут сгорит. Прямо пеплом осыплется на доски, просочится в щели и растворится в озерной воде, чтоб наверняка!       — Поэтому я справлюсь. Обещаю.              Когда Минфэн проснулся — он был до гуя рад, что сейчас ещё ночь — потому что проснулся он, плотно вжавшись в Вэй Ина, и в общем... не в самом пристойном виде. Какое счастье, что в комнате — в отличие от того, как это бывает днём — никого не было. И у него было время привести себя в порядок и продумать план.       Утром, закончив со всеми привычными ритуалами, он оставил Вэй Ина под присмотром Цин-цзэ и отправился вылавливать Цзян Чэна. А тот отправил сразу два вестника: в Цинхэ и в Гусу. Цзысюаня было решено не трогать — у него подготовка к свадьбе выходила на завершающую стадию и вместе с попытками перевести орден на новый путь отнимала все силы и соображение.       Минцзюэ со своими младшими и Сичэнь с Яо прилетели уже на следующий день. Палата в лекарском павильоне превратилась в штаб, словно в военном лагере. Сичэнь приволок два цянькуня книг и торопливых записей, сделанных почерком Яо. Минцзюэ-гэ — футляр с Хэйюэ и десяток редчайших амулетов и артефактов из сокровищницы ордена. Цзян Чэн вытащил из хранилища Чэньцин и Суйбянь.       — Сколько у нас времени? — разложив на столике чистые свитки и прочие письменные принадлежности, вопросил Хуайсан.       — Неизвестно. Исходим из самых неблагоприятных прогнозов.       Работа закипела.       Яо, Сичэнь и Цюнлинь просматривали книги и документы — все, что могли отыскать о темной энергии, обладающей подобием разума. Минцзюэ перечитывал записи о притащенных артефактах, а сам Минфэн и Ваньинь занялись оружием.       Ни Суйбяня, отысканного в сокровищнице Солнечного дворца сразу после победы, ни Хэйюэ, тогда же запечатанного самыми мощными талисманами, до этого дня не касалась ничья рука. Но когда темный меч был освобожден от своих оков, он оказался... просто мечом. В этой, без сомнения, смертоносной, идеально сбалансированной, отточенной железяке не было даже намека на дух. Просто меч — из темного матового металла, с рукоятью из кости, обмотанной шершавой кожей, чтоб не скользила рука, с вызывающе-алой кистью и подвеской из драгоценного черного нефрита — и без единой капли тьмы или иной ци. Достать из ножен Суйбянь не смог никто — меч запечатал себя и яростно сопротивлялся любым попыткам коснуться рукояти.       Так что, на первый взгляд, мечи были бесполезны.       — Тупые железяки! — выругался Ваньинь.       — Цзян Ваньинь, полегче, — Минцзюэ терпеть не мог, когда к мечу относились неуважительно. Пускай даже один из них — пустышка, а другой — запечатан. Цзян Чжань поддержал его укоризненным взглядом:       — Это — не наши мечи, так что логично, что мы не можем ими воспользоваться.       — А как ими может законный владелец воспользоваться? Он всё равно дрыхнет, — в расстроенном Цзян Чэне открывались, как обычно, бездны яда.       — Он — спит, но Хэйюэ с ним. И тот Хэйюэ, что у нас в руках — пустышка... — Хуайсан задумчиво прищурился.       — Ты думаешь, что меч пуст потому, что он тоже спит? — Минцзюэ потряс головой от бредовости собственного предположения.       — Не знаю. Я могу только предполагать, это никак не проверишь, — Хуайсан пожал плечами.       — Зато мы можем проверить Суйбянь, — тут же подорвался с места Цзян Чэн.       — Предлагаешь попытаться пронести в его сон меч? Но как? — для Минцзюэ вся эта демонщина с оружием оставалась за гранью понимания.       — Суйбянь откроется только в руке хозяина, так? Если почувствует его.       — Если вообще откликнется на его новую ци, — мрачно сказал Сичэнь. — Вы не подумали, что этот меч ковался под того Вэй Усяня, точнее, под его золотое ядро, которого уже нет?       — Мы можем это проверить.       — Похоже, только это мы и можем. А-Чжань, ты смотришь с той стороны, а мы — с этой.       Звучало как чистой воды бред. Но разве жизнь не научила их всех, что рядом с Вэй Ином любой бред может стать самой что ни на есть реальностью? И они пошли проверять.       Ваньинь встал рядом, чтобы вложить Суйбянь в руку брата. Приготовились к пожару, потопу, а также на всякий случай — вырывать из руки Вэй Ина и уничтожать меч, помолившись перед этим, чтобы опасения оказались напрасными. Только после этого Минфэн сел за гуцинь и вошёл в медитацию.              **              Вэй Ин нервно мерил шагами беседку. Что нервно — было заметно по тому, как нещадно он взлохматил свою гриву, до того струившуюся гладким водопадом по спине.       — Вэй Ин?       — Талисманы погасли. Новые срабатывают через раз. А-Чжань, времени осталось совсем мало.       — Вэй Ин. Ты ведь помнишь Суйбянь? — Цзян Чжань остановил его, опустив ладони на плечи. — Ты можешь... призвать его?       — Н-но... Ладно, да, я его помню. Но ведь он потерян? Вэнь Чао забрал его.       — Мы его вернули, он рядом с тобой. Так как, ты позовёшь его?       — Вернули… — Вэй Ин нервно и задумчиво отвёл взгляд. — Но я ведь больше не могу пользоваться янской ци? Какой от этого прок?       — Мы не знаем. Но Суйбянь — сильный меч, и если ты сможешь его призвать — возможно, он поможет тебе.       Вэй Ин неуверенно пожал плечами, постоял пару мгновений и решительно зажмурил глаза. А потом в его руке появился Суйбянь — просто появился, будто всегда в ней был — и Вэй Ин уставился на него в неверии. Цзян Чжань же смотрел на него — и видел, как на глаза его любимого человека наворачиваются слезы.       — Суйбянь...       Меч зазвенел — ликующе, это было слышно даже через ножны. Которые тут же полетели на пол — и беседку залило яростным белым светом: меч пылал, как факел. В левой руке, словно приревновав, немедленно оказался Хэйюэ. Песнь стали зазвучала в некотором диссонансе, от черного и белого клинков полетели искры.       — Тихо! — рявкнул Вэй Ин.       Жилы на его руках вздулись, а уголки глаз покраснели, было видно, с каким трудом он усмиряет два таких разных духовных меча. И Минфэн ничем тут не мог помочь, только стоять, закрываясь от яростного света, и ждать.       — Тихо, Суйбянь, Хэйюэ. Тихо. Ревнивые девчонки, — Вэй Ин засмеялся: с каждым мяо песнь мечей в его руках становилась все слаженнее, пока не стала единым аккордом. Хэйюэ звучал ниже, Суйбянь — выше, но уже в тон.       — А-Чжань, спасибо, — перевел на него взгляд, лучащийся лукавой улыбкой, Вэй Ин. — Теперь я буду спокойнее, что они обе со мной.       Обе? Вэй Ин вправду считал свои мечи... девами?              **              В реальность Цзян Чжань вывалился совершенно ошарашенным. Обвёл взглядом собравшихся — все ожидающе смотрели на него, только Ваньинь иногда с неверием касался ножен меча в руке брата.       — Суйбянь теперь ощущается так же, как Хэйюэ — он совершенно пуст, — подтвердил Минцзюэ.       Хуайсан светился довольством — его теория оказалась верна. Цзян Чэн наконец взглянул на Минфэна и кратко спросил:       — Меч у него? Всё в порядке?       — Да.       Ваньинь перевёл взгляд обратно и снова потянулся рукой. Цзян Чжань не выдержал:       — Не стоит касаться девы без необходимости.       На него воззрились, как на одержимого. Предупреждая вопросы, он поспешил разъяснить:       — Вэй Ин считает свои мечи девами.       Теперь, как на неведомый кошмар, смотрели на Суйбянь: до этого каждый из присутствующих хотя бы раз попытался вынуть этот меч из ножен. Минфэн поспешил подойти и лично, со всей бережностью, перенёс его на недавно принесённую подставку, к Хэйюэ. Его проводили взглядами, а Хуайсан задумчиво произнёс:       — Вокруг Вэй-сюна вечно толпились девицы. И от двух из них ты, похоже, в жизни не избавишься, Чжань-сюн. Не ревнуешь?       Цзян Чжань его проигнорировал. Только уши горели, и он очень пожалел, что в последнее время привык забирать волосы в тугой пучок, и их нечем было прикрыть.       — Значит, получилось. Что ж, с этим разобрались, — перевел тему, как самый прагматичный, Минцзюэ. — Продолжим с остальным. Пошли-пошли, нечего тут сидеть.       — Да, Вэй Ин сказал, что времени все меньше, — спохватился Цзян Чжань.       Перешли в другую комнату — дева Вэнь не любила, когда в лекарском павильоне устраивали посиделки без нужды.       — Оружие у него теперь точно есть. Чем ещё мы можем помочь? — Ваньинь, после удачи с мечом, настроен был при необходимости хоть стены лбом — или Цзыдянем — прошибать.       — Возможно, музыка? Ты ведь говорил, что твои мелодии даруют ему силы, брат?       Цзян Чжань кивнул. Сичэнь был прав, музыка помогала. Но ведь в самый первый раз, когда он играл клановые мелодии, он даже сыграть смог не все?       — Я не уверен, что подействуют чьи-то мелодии, кроме моих. В том сне... Важны не настоящие свойства предметов и явлений, а то, что люди в них вкладывают.       Обсуждение затянулось до глубокой ночи. Вэнь Цин пришла и выгнала всех, кроме Цзян Чжаня, хотя у него уже давно была своя комната в том же павильоне, где когда-то жил Вэй Ин. Он появлялся там редко — сменить одежду, взять книгу или набор для каллиграфии... Его место было рядом с Вэй Ином, и ночевал он все равно в его постели — слишком узкой для двоих, в лекарских палатах не ставили широких кушеток. Он и не просил — сперва, когда Вэй Ина только распеленали, он грел его ночи напролет. Сейчас этого уже не требовалось — тело восстановилось, он даже перестал быть таким бледным: Цзян Чжань видел и нежный персиковый румянец, особенно, если во сне они целовались, и алеющие губы — когда Вэй Ин сражался там — он метался и кусал их, сдерживая стоны. Но самым чудесным было то, что к нему, похоже, возвращался и голос — иногда Минфэн слышал какие-то звуки, едва-едва, но это наполняло его сердце радостью. Он хотел слышать любимый голос не только во сне.              На следующий день опять собрались с утра. Перебирали и откидывали бесконечные варианты, предлагали — и снова понимали, что не сработает. Пока не пришли к самому логичному и очевидному:       — Если рассматривать то, что ему предстоит, как обычный бой один на один двоих заклинателей, то какие два основных мерила победы или поражения в нём есть? — размышлял Сичэнь.       — Мастерство и сила ядра, — Минцзюэ откликнулся раньше всех.       — Ну, с мастерством у него всё в порядке. А вот с ядром творится что-то непостижимое, — сердито фыркнул Ваньинь.       — С ядром, может, и да. Но Ци он принимает и усваивает вполне успешно, — дева Вэнь прищурила глаза, будто рассматривала нечто крайне занимательное.       — Так что, предлагаешь всё время передавать ему Ци? — Цзян Чэна, похоже, идея невесты заинтересовала. Та кивнула:       — Это может сработать. Но того, что может передать один человек — ничтожно мало, вспомни, с какой скоростью он её усваивает?       Сичэнь качнул головой:       — Нет способа передавать Ци одновременно нескольких людей — одному, они начинают мешать друг другу.       — Стойте! — Хуайсан кинулся куда-то, с грохотом вписался то ли в стену, то ли в дверь — только топот затих. И так же вернулся. Влетел с разбегу в подставленные руки брата и, не успев отдышаться, зарылся в принесенный цянькунь.       — Тут было, ну было же! Еще с лагеря оставалось! Да где же оно! А-ах, почему у меня в вещах такой беспорядок!       Перевернул мешочек и потряс.       Все собравшиеся молча смотрели, как растет на полу кучка... холмик... гора вещей.       — Ой, так, это вам видеть не надо, — Хуайсан схватил очередной вывалившийся из цянькуня томик в обложке с рисунком из веток мэйхуа и прибрал в рукав, краснея. — Ой, это тоже, — еще один последовал туда же. — Вот! Нашел!       На самый верх кучи спланировал слегка обгорелый кусок плотного чжеусского шелка.       — Чэн-сюн, Чжань-сюн, вы помните это?       Кусок шелка оказался талисманом с монструозного вида печатью, каким-то чудом помещенной на такой крохотной площади.       — Один из начальных вариантов талисмана тени. Тот, под которым можно было прятаться группой — и при этом идти на расстоянии друг от друга, — Цзян Чэн опознал незамедлительно, Цзян Чжань кивнул.       Хуайсан хитровато улыбнулся:       — И как его активировать?       Глаза Минфэна прояснились:       — Влить Ци. Но Ци одного человека ему не хватало, нужны были несколько человек.       — Именно! И он прекрасно работал, ничто не конфликтовало! — Хуайсан просто лучился самодовольством.       — Но этот талисман придумал дагэ, и сейчас ему явно не до доработки старых идей, — в отличие от него, Ваньинь настроен был не очень радостно.       Хуайсан посмотрел на него снисходительно:       — Он придумывал его не в одиночку, Цзян-сюн, дева Чжао тоже внесла свою часть, и немалую.       — У нее свадьба! — в один голос высказались Яо, Цюнлинь и Сичэнь.       — Я напишу Сюань-сюну и деве Чжао. Свадьба у них еще не завтра, — отмахнулся Хуайсан. — Не думаете же вы, что они оба откажутся помочь?       

***

      Люцин представляла: когда она наконец станет младшей госпожой Цзинь, этот павильон, обставленный с изяществом и вкусом, без вычурности и кичливости, станет их с матушкой Цзысюаня любимым местом. Если ее, конечно же, допустят, потому что это явно уже было любимое место вдовой госпожи Цзинь. Сейчас та восседала в кресле, которое иначе чем троном назвать не поворачивался язык, и вышивала изумительной красоты картину шелком по шелку: это были горы Улинъюань, меж которыми парили журавли. Самой Люцин было милостиво позволено разбирать шелковые нити, готовя их для мастерицы, а Цзысюань должен был читать вслух. На деле же он давно отложил книгу и «помогал» Люцин, больше путаясь в оттенках, чем действительно помогая, зато то и дело ловил ее пальцы в ладони и шептал всякие глупости, пытаясь сделать это в стихотворной форме. Люцин краснела и прыскала в рукав, госпожа Цзинь открыто хохотала, пользуясь тем, что никто в павильон без разрешения не вошел бы и не заметил, что для всех здесь присутствующих траур уже давно не имеет значения.       Идиллия была прервана верным ши-чжуном Цзысюаня: тот сперва постучал, получил разрешение войти и низко поклонился:       — Этот просит прощения! Прилетела птица от главы Цзян. Письма для главы Цзинь и молодой госпожи Чжао. Этот принес оба.       — Молодец, Юсун, — Цзысюань забрал крохотные свитки. — Можешь идти.       Цзысюаню письма и от главы Цзян, и от других приходили регулярно — всё же, у них множество общих дел, а вот с Люцин они были не более чем хорошими знакомыми, и общаться с ними более положенного ей было бы неприлично — да и не о чем — так что письма были редкостью.       Люцин распечатала своё письмо, достала из него обрывок смутно знакомого талисмана, прочитала и внимательно осмотрела талисман. Цзысюань тоже подсел ближе и посмотрел на него — видимо, написали им одно и то же.       — Рассчитать на основе этого талисмана печать, с помощью которой можно было бы объединять Ци нескольких заклинателей и передавать её одному, и желательно ещё вчера? — Цзысюань слабо улыбнулся и покачал головой: — Да они безумцы!       Люцин согласно кивнула и обратилась к госпоже Цзинь:       — Прошу простить меня, госпожа, я сегодня более не смогу помогать вам!       — Мы вынуждены покинуть вас, матушка, — поддакнул Цзысюань, — мы будем в библиотеке.       Госпожа Цзинь милостиво кивнула:       — Будьте осторожнее в экспериментах, дети.       Они поклонились и ушли — рассчитывать печать, которая поможет спасти жизнь Вэй Усяню.       Люцин помнила, как они с молодым господином Вэй до хрипоты спорили над этой печатью — никто, даже Цзысюань и молодой господин Цзян, не рисковал приближаться! Несмотря на страх, несмотря на весь ужас их положения в проклятом лагере — это было прекрасное время, проведенное с теми, кто стал близкими друзьями.       А-Сюань привел ее в библиотеку Башни — она занимала один из центральных павильонов и делилась на несколько больших залов, уставленных вычурными стеллажами. Здесь было достаточно светло: многочисленные фонари-артефакты из полупрозрачного халцедона давали ровный голубовато-белый свет.       — Я мало что смыслю в начертании, — Цзысюань отвел ее к столикам, где можно было читать или делать выписки. — Но я могу помогать: носить книги и растирать тушь. Ты только говори, что мне делать, свет мой.       — Начни с туши, А-Сюань, — улыбнулась она.              Создать рабочую печать с заранее известными свойствами — это непростое искусство. Люцин училась этому с тех самых пор, как впервые начала постигать азы каллиграфии и прочих искусств. Для того, чтобы хотя бы определить первоначальные параметры, требуются многочисленные точные расчеты, а это и математика, и астрология, и теория потоков ци, и теория сочетаемости элементов. Конечно, можно было бы попросить помощи у отца и матушки, но они сейчас тоже заняты: подготовку к свадьбе и текущие заказы ведь никто не отменял. Так что ей пришлось работать в одиночку, опираясь лишь на свои знания и на то, что щедро и безвозмездно отдал когда-то Вэй Усянь, не считая себя гением, но по сути им являясь.       Знаки, рисунки, расчеты покрывали свиток, Люцин не торопилась — нельзя было ошибиться. Перед ней выросла целая башенка из книг, свитков и бамбуковых дощечек. Шуршал чернильный камень, за стенами и закрывавшими немногочисленные здесь окна ставнями барабанил по черепице зимний ливень. Люцин писала, по привычке покусывая кончик кисти.       Вскоре на полу валялось уже два обгоревших талисмана. Иногда наиболее простым и быстрым способом проверить, сработает что-то или нет, будет именно проверить на практике — расчеты занимают слишком много времени. Цзысюань мягко коснулся плеча:       — Тебе нужно поужинать и отдохнуть.       Люцин отняла кисть от губ и огляделась — она и не заметила, как пришёл вечер. Но тревожный тон письма подгонял, требовал искать дальше и не останавливаться, так что она уклончиво качнула головой:       — Прикажи подать сюда, — и снова склонилась к записям.       Она не запомнила, как и когда уснула, но проснулась в незнакомых покоях в Башне Кои, и прислуживала ей девушка из свиты вдовой госпожи Цзинь. А после того, как она торопливо привела себя в порядок и чинно, но быстро позавтракала в компании матушки Цзысюаня, он сам явился за ней и снова отвел в библиотеку. Там все было так, как они оставили, слуги убрали лишь явный мусор вроде скомканных листов и обгоревших клочков бумаги. Люцин продолжила работу. Цзысюань не прерывал, по его приказу слуги лишь приносили чай, еду и еще бумагу, еще тушь, еще киноварь.       Люцин с головой ушла в работу, ее подгоняло чувство стремительно утекающего времени, и это подтверждали каждый день прилетающие Цзысюаню вестники. Она отмечала их только краем сознания: все ее внимание принадлежало только расчетам и проверкам сочетаний символов и знаков.       Ведь мало того, что нужно создать печать. Каждый ее символ должен вычерчиваться с соблюдением определенных правил, точно в отведенном месте и в нужной очередности. А ведь и размеры играют роль, и опорные точки, и соответствующие инструменты и материалы для начертания.       — Кровь. Придется использовать киноварь и кровь тех, кто будет участвовать в ритуале! — выдохнула Люцин. — Это... уже не светлая техника, Цзысюань!       Цзысюань только поджал губы:       — Тише! — оглянулся, проверяя, нет ли рядом слуг. — Вэй Усянь на праведного заклинателя тоже не очень-то похож, так что, думаю, не обидится, что его спасали тем путём, которым могли.       Люцин снова опустила глаза в расчёты — действительно, чего это она? Вэй Усянь всю войну пользовался техниками тёмного пути, а они сами — не брезговали использовать созданные им талисманы, иногда — совершенно точно не светлые. И это для них война закончилась ещё год назад — для него она всё ещё идёт.       Но Вэй Усянь — гений, а Чжао Люцин — нет. И для неё тёмный путь — не просто узкая извилистая тропка, утопающая в тумане, а идущий на подъём горный склон безлунной ночью. И раз уж она вознамерилась хоть чуть-чуть влезть на этот склон — ей нужен проводник.       Она облизнула губы и осторожно, чтобы могущие быть рядом слуги не поняли, спросила:       — А-Сюань, мне не хватает знаний в этом направлении заклинательства. Скажи, в Башне могут быть книги, способные помочь мне?       Он кивнул:       — Собирай всё, что может тебе понадобиться — их не стоит выносить из хранилища.              В хранилище запретных книг, амулетов и артефактов Цзысюань провел ее под талисманами «тени» — никто не должен был видеть, что дева Чжао входит в комнату жениха, и это за несколько дней до свадьбы! А там, в комнате, было огромное, тщательно отполированное каменное зеркало, в которое они и вошли.       Конечно, зеркало вело не сразу же в сокровищницу запретных знаний. Сперва пришлось попетлять по переходам, дрожа от холода и какого-то иррационального ужаса.       — Тише, А-Цин, не бойся. Это всего лишь подземелья Башни, но не те, о которых шепчется народ. Здесь нигде нет пыточных и допросных.       — Просто с той пещеры под землей становится не по себе, — она передернулась, и он обнял ее, а потом и вовсе взял на руки.       — Не смотри. Когда придем — там о подземелье ничего не говорит.       И он был прав: зал, в который они пришли в итоге, напоминал библиотечный: те же вычурные стеллажи, светильники, столик и подушка для сидения. Только пол покрыт не циновкой, а коврами в три слоя, должно быть, чтоб не было так холодно сидеть.       Цзысюань же позаботился, чтобы у нее было все необходимое для работы: в отдельном цянькуне было несколько коробов с едой под заклятьем подогрева, в самом хранилище нашелся чайный прибор, а рядом с хранилищем — увешанное талисманами отхожее место. Люцин против воли засмеялась: кто-то из предков ее жениха, похоже, увлекался запрещенными искусствами настолько, что обустроил для себя уютное гнездышко, чтоб не прерываться.       Цзысюань только плечами пожал:       — Говорят, прапрадед отца, но такую информацию не выносят на люди.       — Понимаю. А-Сюань, если тебе нужно идти — иди, я отсюда точно никуда не денусь и с книгами ничего не сделаю.       — Я не потому! Ты же знаешь, что это опасно. Ты видела, каким мы вытащили командира из пещеры Сюань-У. А сейчас он и вовсе...       — А-Сюань, я обещаю не проводить опытов, пока ты не вернешься, и мы отсюда не выйдем. Мне ведь ты веришь?       — Верю. Будь осторожна все равно, хорошо?       — Обещаю.       Он ушел, а Люцин... пропала. В книгах, конечно же. И никаких, даже благовонных, часов здесь не было. Потому она просто не знала, сколько времени прошло, когда была поставлена последняя точка и черта. Она настолько погрузилась в работу, что не заметила, как А-Сюань пришел, заварил ей свежего чаю и тихо свернулся в клубок в углу, уснув. Пришлось осторожно будить его, хотя ей даже не было нужды прикасаться: он проснулся, стоило позвать по имени.       — А-Сюань, я закончила работу. Теперь нужно проверить печать.       — А... Да. Сюэсин Сянь прислал сообщение...       — Что? Ну не молчи же!       — Что-то началось. Последняя битва командира... Мы опоздали, Люцин.       — Начертить печать никогда не поздно, — она чуть тряхнула его за плечи. — Идем! Чем скорее мы ее проверим, тем скорее отправим письмо!       Цзысюань, кажется, наконец пришёл в себя — осоловело моргнул, кивнул — и они пошли, почти побежали к полигону — не общему, а тому, которым разрешено пользоваться только членам клана. По пути Цзысюань кликнул кого-то из слуг, приказал позвать туда же Госпожу.       Юсуна звать не пришлось, он нашёл их сам уже на полпути — и тут же был отослан с приказом позвать человек пять вэйши. На недоуменный взгляд Люцин спросил:       — Хватит для проверки?       Люцин на мгновение задумалась. Теоретический расчет говорил, что минимум печати — трое, максимум же — двенадцать. Лучше было бы, конечно, проверить максимум — но чем больше людей участвует, тем она больше и больше времени нужно для начертания... А времени у них как раз нет.       — Хватит.       На полигоне их уже ждали — и Госпожа Цзинь, и Юсун с Чжу Шули и его людьми. Одного сразу оставили сторожить вход. На ходу объясняя, что требуется, Люцин так же на бегу доставала из цянькуня свои инструменты: кисть, нож, разномастные плошки — в ее запасах всегда теперь, после лагеря, было многое, что может потребоваться заклинателю для работы с печатями и талисманами. А то, что центр полигона был выложен ровными каменными плитами, было просто отлично.       — Шесть добровольцев, шаг вперед.       Ждать не пришлось, шестеро немедленно вышли из строя, закатали рукава, снимая наручи. Закапала в плошки кровь, пролилась туда же заранее разведенная киноварь. Сосредоточившись, Люцин сложила ручную печать — и все получили возможность увидеть, как истинный мастер творит. Да, ее духовным инструментом была кисть — как и у ее отца. И ей не было нужды касаться ее руками, гнуть спину над плитами — достаточно держать в уме полное построение печати.       — А-Сюань, мы не сможем просто отправить письмо, — тихо сказала она, не отрываясь от работы. — Нам придется лететь в Пристань Лотоса. На то, чтобы освоить такое построение, требуется время...       — Не придётся лететь, — отозвался Цзысюань, — орден Цзинь достаточно богат, чтобы иметь в запасе несколько талисманов переноса, как раз на подобный случай.       С плеч словно сняли часть груза — значит, не нужно тратить время на дорогу. А где-то глубоко-глубоко в душе Люцин не могла не испытывать любопытства — талисманы переноса считаются сложнейшими в исполнении, и ей, как мастеру, до этих вершин ещё далеко. Будет интересно увидеть его и испытать действие на себе.       Люцин, наконец, закончила печать и отпустила кисть. Ещё раз внимательно осмотрела рисунок и указала добровольцам точки, в которых они должны стоять.       — Кто встанет в фокус?       — Мой господин, позвольте мне, — Юсун шагнул вперед.       Цзысюань заколебался, она видела: этот юноша, ши-чжун, был дорог Цзысюаню. Рисковать им он не хотел. Но в то же время он доверял и ей, и поэтому через пару мяо кивнул.       — По моей команде каждый, кроме Юсуна, выпускает свою Ци в контур печати. Начали!       Из-под ног вверх ударили алые лучи, образуя управляющий, передающий и концентрирующий контуры. Последний запылал золотом вокруг Юсуна, заключая его в кокон из преобразованной энергии. Люцин про себя считала, стараясь не сбиться, отсчитывая складывающиеся в фэни, потом в кэ короткие мгновения.       — Достаточно. Если печать работает два кэ — она рабочая.       Вэйши прекратили направлять энергию. Выглядели они вполне бодро — за два кэ печать вытянула из них не так уж много ци. Юсун тоже был в порядке, но выглядел, как пьяный — видимо, влитой в печать энергии было для него слишком много.       Сама госпожа Цзинь взялась за его диагностику. Несколько фэней она прослушивала его пульс и ток ци, потом кивнула:       — Юноше нужно сбросить излишки, которые его золотое ядро не может усвоить. В остальном он в порядке. Сын мой, отправляйтесь. Думаю, будет лучше, если талисманами переноса воспользуются Юлань и Мэйлин. Они знают Пристань Лотоса и достаточно сильны, чтобы доставить вас сразу по месту назначения. А вам с Люцин еще потребуются силы там, на месте.       — Да, моя госпожа!       — Слушаюсь.       — Слушаюсь, — прозвучало на три голоса.       — И я буду ждать вестника. Здесь я сама со всем разберусь, пока вас не будет. Но не задерживайтесь слишком сильно — свадебные торжества через неделю.       О свадьбе они, конечно, помнили — так что просто поклонились на прощанье. Взять талисман и собрать всё необходимое заняло ещё с кэ. После — служанки Госпожи переправили их к воротам Пристани.       

***

      — Его нельзя оставлять в лекарском павильоне!       Простыни уже тлели, белый и лиловый огонь окутывал руки Вэй Ина, распространяясь на все тело, облекая то ли броней, то ли пытая — поначалу незаметная дрожь переросла в полноценные судороги, и сейчас он метался и выламывался на постели, вгрызаясь в губы до крови, чтобы не кричать.       — Я перенесу его на полигон. Ваньинь, брат, Цзюэ-гэ, активируйте барьеры.       Цзян Чжань подхватил все еще не набравшее свой нормальный вес тело. Оно обжигало, теперь — даже его. Но до полигона, самого дальнего от жилых строений Пристани, он Вэй Ина все же донес. Опускать его на ледяной, мокрый камень не хотелось, но и держать он больше не мог — руки горели, а ему еще предстояло играть.       Бегущие следом Ваньинь, Сичэнь, Минцзюэ, Хуайсан, Яо и Цюнлинь рассыпались кругом, активируя каждый по одному барьерному Зверю — здесь, на этом поле, это были черепахи и драконы. Сперва шесть, потом, возможно, придется вызывать мастеров и активировать остальных Зверей.       Отойти Минфэн успел как раз к тому моменту, когда бешеное пламя, похожее на сияние Суйбянь и Хэйюэ, охватило не только тело Вэй Ина, но и сформировало вокруг него сферу, похожую на гигантское яйцо, внутри которого с трудом угадывался человеческий силуэт — там черными клубами, змеями и драконами свивалась тьма. Дымные черные шлейфы вырывались из его тела и бросались на него же, словно стремясь пожрать. Белые нижние одежды, в которых Вэй Ин оставался, вскоре потемнели, но за свечением кокона и движением тьмы никто не мог сказать, от чего.       Минфэн сложил печать и уложил руки на струны Ванцзи. Глубоко вдохнув, он взял первую ноту... Шелковая струна ударила по пальцам, порвавшись.       — Брат!       Он с ужасом перевел взгляд на свой верный цинь.       — Минфэн! Держи! — Ваньинь швырнул ему черную флейту с алой кистью. — Надеюсь, на дицзи ты играть умеешь?       Он умел. Не очень хорошо, но умел — и на дицзы, и на сяо, и ещё не некоторых инструментах — он обязан был знать, как взять хотя бы основные аккорды. Сейчас выбора особого не было — чтобы поменять струну, нужно некоторое время. А у них не было ни фэня.       Над полем полилась дрожащая, неуверенная мелодия — всё же Чжань не брал в руки никакой инструмент, кроме гуциня, уже несколько лет.       «Чэньцин, помоги мне! Помоги же!»       Он был уверен: эта флейта — так же верна Вэй Ину, как и его девы-мечи. И ее стоит хорошенько попросить. И так же не ревновать, тем более касаясь гладкого черного корпуса губами там, где касались губы Вэй Ина.       Он помнил, как эта флейта отдавала приказы на поле боя. Помнил, как с нее капала кровь Ди-цзуньши. Он был готов к тому, что и с него своевольная дева возьмет кровавую плату. Чэньцин отозвалась ледяным холодом, укусившим губы и пальцы. И запела чисто и пронзительно, повинуясь его желанию.       Лилово-белое пламя всколыхнулось и уплотнилось, перестав выбрасывать протуберанцы в стороны. Над полигоном разнесся низкий гул. Люди ощутили невероятное давление не темной и не светлой ци, ледяной и обжигающей одновременно, заставляющей закрывать глаза руками, чтобы не ослепнуть. Они стояли и смотрели, Минфэн играл. Больше ничего сделать было нельзя.              **              Время потеряло всякий смысл. В небе висели темным пологом тучи, не давая понять, наступила ли ночь, или еще нет. Здесь, на полигоне, было светло — даже слишком.       Когда за границами щитов появились несколько адептов и еще два человека, никто из них не мог сказать, сколько времени продолжается это бешенство энергий. Ваньинь первым узнал Цзысюаня и деву Чжао, снял свою часть барьера, пропуская их внутрь.       Чжао Люцин мельком оглядела их, задержала взгляд на буйстве энергий в центре. Отвела взгляд с явным трудом и оповестила:       — Печать готова. Для начертания понадобится кровь тех, кто будет отдавать силу. Шесть или девять человек.       Сичэнь успел сориентироваться быстрее всех — он, кроме, собственно, девы Чжао, в печатях разбирался лучше всех присутствующих:       — Шесть, дева Чжао. Брат занят, и его долю работы не сможет выполнить никто, у Яо не хватит сил, вам также не стоит участвовать. Значит, вливать силы в печать смогут Цзян Ваньинь, я, Цзюэ-гэ, Хуайсан, Не Цюнлинь, Цзинь Цзысюань.       Спохватился, что поспешил решить за всех, и обвёл их взглядом.       — Приказывайте, дева Чжао, — прогудел за себя и братьев Не Минцзюэ.       Цзысюань только кивнул, Яо посмотрел несчастно, но не оспорил слова своего главы — пусть золотое ядро у него и сформировалось почти — но именно что почти.       — Подставляйте руки по очереди.       Работа закипела. Справившись с печатью единожды, во второй раз Чжао Люцин сделала это еще быстрее и четче. Правда, чертить построение пришлось просто огромного размера: подойти ближе к сфере просто не было возможности, кисть начинала рыскать и отклоняться, а допустить небрежность в начертании было нельзя. Хвала всем богам, что кровь требовалась только на элементы направляющего контура, а не на всю печать!       — Как сменить подпитывающих, если понадобится? — коротко спросил Ваньинь, успевший приказать явиться к полигону мастерам и старшим адептам.       — Не беспокойтесь, глава Цзян, это тоже продумано. Будет достаточно добавить кровь того, кто сменяет, в сам контур.       — Хорошо. Никто не геройствует чересчур, ясно? — рявкнул Ваньинь на долю мяо раньше, чем это сделал Минцзюэ, и два голоса слились в один.       Чжао Люцин и Лань Яо отошли подальше, к границе барьера. Цзян Чжань остался рядом с печатью — Чэньцин всё так же холодила губы и пальцы, хотя и помогала, и такого проявления трусости могла не простить. Да и не хотел он уходить, если бы была возможность — он хотел бы оказаться там, в центре, с Вэй Ином.       Дева Чжао ещё раз глянула на кокон энергий. Сказала что-то — и кокон, и барьер гудели на разные голоса, высвистывала свою песню флейта, так что Минфэн не расслышал. Решительно прищурилась и подошла ближе, встала рядом с главой Не. Его громовой рык скомандовал, в лёгкую перебив какофонию:       — На три! Раз! Два!       На «Три» печать активировалась, и рёв энергий на миг заглушил даже голос Чэньцин. Кокон в центре стал плотнее. Золото облекло его, превращая ночь в день. Больше за золотым свечением не было видно ничего, сколько ни вглядывайся.       

***

      Она напала без предупреждения, как и всегда.       Он носил ее в себе больше двух лет, почти потерял себя, память, душу...       В тронном зале Владыки, вобрав в себя подаренное им пламя — ледяное, обезумевшее, причиняющее нестерпимую боль, он не сразу понял, что именно оно выжгло из Хэйюэ тьму, оставив что-то другое. Последний подарок Владыки Вэнь дальнему потомку был принят вместе с обязательствами, и именно он помог Вэй Ину тогда очнуться настолько, чтобы не убить себя — и бросившегося под меч Лань Чжаня.       Эта странная пламенная ци выжигала из него тьму — сжигая и все, что было взято ею: память о детстве, отрочестве, юности. Имена и события, места и приключения... Все превратилось в туман и пепел, стало мертвой землей его личного Могильника, куда он так старательно загонял тьму, кропотливо выстраивая фениксов на границах. Остались крохи: два имени и белая лента в летящих облаках.       А потом в его безвременье, прервав бесконечную битву с тьмой, пришел ребенок. И принес с собой свет. Он не помнил даже себя, не то что это дитя, но ухватился за этот образ, как за хрупкую травинку, удерживающую на краю пропасти, моля хотя бы назвать его по имени, но не слыша ответа: малыш пытался, но ему не хватало силенок.       Ребёнок приходил ещё раз, и ещё... Вскоре его присутствие почти перестало помогать — а потом он привёл Лань Чжаня. В белых одеждах, с облаками — такими же, как на ленте, даже просто увидеть его было, как глоток воды. Тот дал ему имя — вернул его, как будто действительно протянул ему живительную влагу в ладонях. Имена, музыка — они держали, они дали ему сил сражаться еще более яростно. Потом была чужая ци: он, казалось, узнавал ее, родную, чистую, прохладно-успокаивающую — «шицзе» — и искристо-грозовую — «диди». Яньли и А-Чэн.       Из алого удушающего тумана рождались озеро, лотосы, беседка с зажженным фонарем, очертания Пристани Лотоса, смутные силуэты гор и черно-белые павильоны на склонах — Облачные Глубины.       Он приходил — Лань Чжань — тянулся обнять, и Вэй Ин, еще не понимая, не помня ничего о них — прислонялся к его плечу, впитывая чужое тепло.       Потом пришла шицзе — и это было так, словно бешеный ветер снес тяжелое покрывало туч. Словно его, действительно умирающего от голода, накормили. Он вспомнил мальчика — его названного брата. Вспомнил так много, но самое главное все еще было пеплом.       Лань Яо — вот кого следовало благодарить за возвращенную память. Этот мелкий Лань заставил отступить и затаиться даже тьму. Он торопливо, проглатывая звуки и слова, выплескивал на Вэй Ина такие откровения, такие знания, пусть и обрывочные, явно самим им недавно узнанные, что Вэй Ину хотелось затискать его до невразумительного писка.       Не Минцзюэ. Цзюэ-гэ, жених шицзе, серьезный, слегка угрюмый здоровяк, так щедро поделившийся с ним памятью — вторым после Яо. Вэй Ин тогда взял куда больше, чем показал, не мог не заглянуть осторожно в то, что должно было оставаться личным, но ведь шицзе! Он, как ее брат, обязан был знать. И узнал, впитал в себя: не обидит. Этот человек — не обидит ту, что дороже жизни, что стала его личным светлым божеством на долгие годы. С момента, когда он помнил себя — сейчас. Скорее всего, так оно и останется, он будет помнить себя с шести лет, когда впервые заглянул в темные глаза, умевшие отражать небо.       Они приходили к нему, принося в ладонях память — и он смотрел на себя чужими глазами, называл себя чужими голосами — и вспоминал.       Последними к нему пришли брат и А-Чжань. Последние раны его души закрылись.       Она поняла это, затаилась, копила силы — и ударила разом, выплескиваясь за охранный круг из горящих лиловым огнем фениксов. Только он больше не был один. С ним были его Суйбянь и Хэйюэ, он слышал пронзительный и резкий голос Чэньцин, откуда-то зная, что это именно А-Чжань касается ее гладкого черного тела губами и пальцами.       Он горел, сплетая лиловый ледяной огонь и яростное белое пламя, горел, сжигая тьму, рубил ее призрачными клинками, кромсал, резал, как самого страшного, самого безумного врага. Он ненавидел ее — и эту ненависть отдавал тоже — жри, сгори в ней, сгорите вместе — мне не надо! Все, что дано и взято, отравлено тьмой — то пусть остается навсегда с нею!       Его силы таяли, ведь бой, что ни говори, был неравен: эта тьма была в тысячи раз старше него. Но он не был один в этой битве. В какой-то момент он почувствовал прилив сил. В этой волне сплетались грозовое потрескивание ци его диди, укрощённая твёрдой рукой животная мощь Цзюэ-гэ, и ещё четыре — знакомых и почти родных. Лань Сичэнь, почти что дабайцзы, Хуайсан и Цюнлинь — мальчишки, смотревшие на него как на небожителя, когда отдавали память, и Цзинь Цзысюань…       Эти силы наполняли его, тело делалось легче, Вэй Ину казалось, что он сам стал — светом, и тьма отступала ещё до того, как он касался её мечом.       Всё так же пела Чэньцин в руках его А-Чжаня, и мелодия то становилась щитом, не давая тьме добраться до него, то вела руку, помогая нанести верный удар.       Он шел по своему внутреннему Луаньцзан, и сквозь кровавый прах прорастали травы, свежие, чистые — стягивая кольцо, сгоняя тьму, сковывая, ограничивая, обращая бесформенные дымные клубы во что-то, схожее с человеческим силуэтом. Он встретился с ним взглядом — с багровыми глазами самого себя.       Белый и лиловый клинки разорвали эту тварь на части — и в его сердце вошел последний коварный удар погибающей тьмы.       «Все, что было взято мной — мое!»       Она отметила его еще в пещере Сюань-У. Она убила бы его еще там... Должна была убить.       Она остановила его сердце сейчас — и мир погас, словно задутый фитиль свечи.       

***

      Золотой кокон взорвался, рассыпался гаснущими искрами, как и бело-лиловый. Тело в когда-то белых — а сейчас алых от крови одеждах упало на камень, давно ставший сухим и горячим от жара сплетающихся энергий. Цзян Чжань бросился к нему, зажав в ладони окропленную своей кровью Чэньцин, перевернул на спину, прижал пальцы к шее...       Под еще теплой, почти горячей кожей не было пульса. Не было тока ци.       Минфэн уже когда-то переживал это: уже однажды он касался Вэй Ина — и не чувствовал отклика, однажды он отбирал его у смерти. Не один, но Ваньинь подоспел мгновением позже, понял всё по его лицу — и они слаженно потянулись к Вэй Ину, Цзян Чжань — делясь дыханием, Ваньинь — запуская сердце.       Где-то там шумели люди, проходила сквозь барьер Вэнь Цин, спеша к ним — но Минфэну было всё равно. Касаясь горячих, всё ещё бездыханных губ, он поклялся сам себе, что этот раз будет последним. Больше смерть никогда не подойдёт к его Вэй Ину так близко.       — Сильнее, А-Чэн!       Фиолетовая молния ударила в грудь, худое угловатое тело выгнулось в судороге, забилось в их руках... Выдохнули тихий хриплый стон окровавленные губы.       Вэй Ин вдохнул.       Открыл глаза.       Живой.       И можно было тоже жить и дышать — им обоим.       Обнимать и чувствовать, как слабо сжимаются на запястьях тонкие пальцы. Смотреть, как рождается на искусанных губах улыбка.       — Ут..ро... доб..ро..е...