或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      Второй день Совета начался со скандала.       И — да, скандал спровоцировал глава Оуян. Минфэн был в этом практически уверен: слишком уж самодовольно он оглаживал свою куцую бородку, так неприятно напоминавшую скудную растительность на лице Лань Цижэня. Взгляд злобных, маленьких черных глаз буравил Цзян Минфэна все время вчерашнего заседания Совета, но ему почему-то показалось, что этот человек ничего не решится предпринять. Наивный! И кто ему виноват, что ничего не сказал о своих тревогах Вэй Ину? Не хотел... чего? Прятаться за его спину, словно дева в беде? И это тоже, зачем лгать себе. Не хотел, чтобы едва-едва поднявшийся с ложа в палатах целителей любимый перенапрягался, ограждая от неприятностей. Думал, что справится со всем сам.       На деле же вышло так, что он, воин не из последних, ни разу не струсивший на поле боя, вынесший два месяца пыток — остолбенел и едва не потерял сознание, услышав голоса тех, кто его пытал. Он не мог спутать, эти голоса врезались в память, как острие Бичэня — в его грудь, оставив нестираемый след.       — А-Чжань? — голос Вэй Ина с трудом пробился сквозь эхо ненавистных до боли во всех уже заживших ранах голосов, но пробился же, принес облегчение, как и схватившая его безвольно повисшую кисть горячая ладонь. — Минфэн, успокойся. Слушай меня.       Он слушал, заставив себя слышать только этот голос: тихий, с хрипловатыми нотками, выдающими усилие, которое приходится прилагать Вэй Ину, чтобы его услышали.       — Ты мой. Никто не сможет даже пальцем коснуться тебя. Вспомни, я был тьмой, а все, что взято ей — навсегда ее. Ты навсегда мой, мой Феникс, ты сгорел и возродился, и старый пепел больше не имеет к тебе отношения.       Хотел бы он, чтобы так и было. Но дурное тело все еще помнило боль пыток, помнило обещания убить и без того стоящего на краю могилы Вэй Ина, если он не заговорит, открывая тайны темных практик Ди-цзуньши. Какие тайны он мог знать, кроме того, что у Вэй Ина нет золотого ядра? Что бы он сказал? «Давайте вырвем ваши ядра, сбросим вас с вершины одного из пиков Луаньцзан — и становитесь темными, как хотите и как сумеете»? Никто не был Вэй Ином, кроме Вэй Ина. Никто не смог бы принять в себя тьму, обуздать ее, подчинить, победить с ее силой и еще год сражаться, чтобы победить ее саму. Он сам бы не смог — он был сломан с детства, а может с рождения, он не был цельным. Не Минцзюэ, этот физически непревзойденный человек, на осторожный вопрос однажды тоже покачал головой: «Телесные силы отнюдь не равны духовным. Конечно, воины Не стараются совершенствовать свой дух, но, боюсь, меня тьма сожрала бы очень быстро». Цзян Ваньинь? Тоже нет. Слишком вспыльчив и с трудом держит себя в руках. Вот разве что Хуайсан или Цюнлинь... Потом обрывал себя: не эти дети. Никто из них не прошел обучения Тени. Никто из них не смог бы повторить путь Вэй Ина. Никому он не пожелал бы даже краем сапога приблизиться к этому пути.       Потому он не говорил старейшинам ничего.       Сейчас он тоже молчал, не в силах даже попросить: «Давай уйдём отсюда!» — и только надеялся, что Вэй Ин поймёт его желание.       Вэй Ин вместо этого вышел вперёд, дождался, пока старейшины подойдут совсем близко. Минфэн с усилием открыл глаза — когда успел зажмурить? — и уставился в закрытую серым шёлком родную спину. Заставил себя перевести взгляд выше, через плечо возлюбленного глянул на старейшин. Вэй Ин тем временем небрежно поклонился:       — Приветствую уважаемых старейшин.       Уважения в его голосе, впрочем, не было ни на лян. Старейшины слегка дрогнули лицами, — кто уголком губ, кто бровью, — что в исполнении Лань должно было обозначать высшую степень отвращения.       — Разве в Облачных Глубинах позволительно шуметь и устраивать беспорядки?       Судя по голосу, Вэй Ин улыбался. Минфэн мог представить, что это была за улыбка: лезвие Суйбянь или Хэйюэ могло уступить ей в остроте.       — Отчего же уважаемые старейшины пришли, чтобы шуметь на совете? Поверить не могу, что тому нет весомого повода! Но, если повод есть — отчего же старейшины не сделали все, как полагается?       Такое унижение от юнца, еще не достигшего совершеннолетия, но формально Вэй Ин был прав. Как и имел право указать на вопиющее поведение старейшин на совете, как член этого самого совета.       — Просим главу Вэй простить нас, — в голосе старейшины — Минфэн никак не мог вспомнить его имя, будто оно было вымарано памятью, как ошибка из свитка — уважения было не больше, чем у Вэй Ина, — но человек за вашей спиной — опасный отступник. Наш долг, как старейшин клана...       — Старейшин какого клана, простите? — Вэй Ин перебил уже безо всякого намёка на вежливость. — Человек за моей спиной принадлежит клану Цзян, и от правил и принципов клана Цзян он не отступал. И любые претензии на его счёт вы можете выставлять Главе Цзян.       — Но разве тот, кто прячется за вашей спиной, глава Вэй, это не Лань Ванцзи?       — Лань Ванцзи? — переспросил Вэй Ин с таким искренним недоумением, что всем вокруг стало как-то даже неловко. — Кто это? Человека за моей спиной зовут совершенно не так. Но его имя вам лучше спрашивать у главы Цзян. А вот и он.       В дальнем конце галереи заискрился лиловый отблеск Цзыдяня: Цзян Ваньинь поспешал на выручку своему старшему адепту.       — Цзян Минфэн! Почему твой глава уже на месте, а тебя все еще нет?!       Исполненный яда голос друга внезапно вернул Цзян Чжаню способность двигаться и говорить, не замирая перепуганным сусликом. Он с искренней благодарностью поклонился Цзян Чену:       — Прошу прощения, глава, — и не оглядываясь пошёл прочь, к местам клана Цзян.       Цзян Чэн и Вэй Ин остались за спиной, как стена, ограждая его от внимания ошеломлённых старейшин. Донёсся голос Ваньиня, перемежающийся потрескиванием Цзыдяня:       — И что уважаемые старейшины хотели от моего адепта, не поставив перед тем в известность меня?       Ответ он слушать не стал, просто поспешил занять свое место в зале.       Было очень стыдно, что не смог справиться с такой простой ситуацией. Ведь что было сложного в том, чтобы просто продолжать двигаться? Пройти мимо этих людей? Но его будто пригвоздило ледяным заклятьем.       На этом, конечно же, дело не закончилось. Старейшины успели поймать своего главу и потребовали выдачи «преступника». Сюнчжану пришлось вынести этот вопрос в повестку дня. Хотя — видят боги — такие вопросы не решают на советах кланов! Но старейшины пошли на принцип.       — А, собственно, с какой стати уважаемые, — это слово Ваньинь практически выплюнул, — старейшины в чем-то обвиняют моего адепта? Назовите дату, когда этот ваш преступник проник в Облачные Глубины и бесчинствовал. Но это не важно, потому что Цзян Минфэн был в Пристани Лотоса с дня нашего возвращения с войны. Это могут подтвердить все обитатели резиденции Цзян. Минфэн все время находился при лекарских палатах и помогал выхаживать моего шисюна. Слова главы вам довольно?       — Довольно. Но если этот человек принесёт беду ордену Цзян — пускай глава пеняет на себя. — Минфэн даже не успел понять, это была искренняя угроза или блеф, как старейшины, формально поклонившись Совету, скопом вышли из зала.       Он наконец решился посмотреть на них — точнее, им в спины — а не в пол. Огляделся по сторонам. Судя по тому, как шушукались все, кто имел честь наблюдать за этим балаганом — толку от сегодняшнего собрания уже не будет. Глянул на брата — тот, судя по всему, хотел бы сейчас же закончить Совет, выгнать посторонних из Облачных Глубин — и устроить среди старейшин очередное поветрие смертоносных случайностей.       Последним, на кого он посмотрел, был Вэй Ин.       Вэй Ин улыбался. Нежно, ласково, прикрыв глаза и совершенно не глядя на старейшин. Было похоже на то, что брату даже не придется утруждаться — дело уже сделано.       На миг мелькнула мысль: а глава Оуян ли спровоцировал это все, или это выстроенная изощренным разумом стратега многоходовая операция? А такие умел и очень любил... Не Хуайсан? Переведя взгляд на отведенные для Не столики, он встретился глазами с этим юным гением: соколиные звезды щурились над краем веера очень довольно.       Было немного не по себе, что его, похоже, использовали втёмную, но Минфэн решил, что не будет задавать вопросов. Просто понадеялся, что это было не напрасно, и он видел этих скорпионов в последний раз.              После совета он убедился, что так и было: Вэй Ин принялся извиняться в своей неповторимой манере: затащив в постель и сперва отняв все дыхание поцелуями. Иногда казалось, что он хотел вот так убить: заласкать до полной потери возможности сделать вдох или выдох. Но если Минфэн забывал об этом, Вэй Ин останавливался и шептал ему в губы:       — Дыши, любовь моя, дыши.       И снова склонялся над распахнутым воротом одежд, неторопливо продолжая касаться губами обнаженной кожи или через тонкий слой шелка нательного белья. Он очень любил так — сперва дразнить, добиваясь стонов в голос. Все равно на двери и окнах висели и светились лиловым талисманы тишины и неприкосновенности.       Сегодня дышать почти не получалось, даже напоминания не помогали. Хотелось забыть весь сегодняшний день, будто это был просто один из кошмаров, которые до сих пор его иногда мучили, и Минфэн сам вцепился в Вэй Ина, выплёскивая весь свой страх отчаянными поцелуями.       Он не заметил, как лишился последнего оплота благопристойности, потеряв штаны, не заметил, как Вэй Ин остался в столь же непристойном виде, и что теперь между ними нет ничего, даже воздуха, так тесно они вжимались друг в друга.       — А-Чжань, я больше не смогу остановиться, — почти прорычал ему в рот Вэй Ин, щелчком пальцев призывая тонкую нить своей ци, которая метнулась в рукав сброшенных одежд и что-то там искала.       Цзян Чжань в ответ только прикусил его за губу, намекая не болтать попусту. Останавливаться? Зачем? Он давно был готов ко всему — и принять всё, что Вэй Ин захочет ему дать, и отдать без остатка. Это любимый тянул, считая, что ещё не время и не место.       Нетерпеливый щелчок прозвучал еще раз.       — Не закрывай глаз. Хочу, чтобы ты меня видел, — приказал Вэй Ин.       Исполнить этот приказ, наверное, было труднее всего. Не закрывать глаз, видеть, как возлюбленный поднимается, как ведет по твоей коже горячими, обжигающе-горячими ладонями, задевая каждое чувствительное местечко, опускает их на бедра... Как не закрыть глаза, чувствуя: вот пальцы рисуют круги, скользя по испарине в том месте, где бедро переходит в пах, подбираясь к жесткой курчавой поросли, как к гнезду нефритовой змеи?       — Смотри на меня.       У Вэй Ина глаза горели лиловым пламенем в зрачках и серебром вокруг него. Он наклонялся, не отпуская взгляда, заставляя видеть, как узкие, но уже припухшие от поцелуев губы раскроются, сперва целуя, а затем и обнимая. Дыхание в очередной раз перехватило. Этого они ещё не пробовали, как и многого другого, и не закрыть глаза, просто чтобы не видеть чего-то всё ещё настолько смущающего — получилось с большим трудом.       А не застонать — не получилось, и комната наполнилась звуками.       Он всю жизнь старался быть сдержанным. Вэй Ин не позволял ему этого — почти никогда. С того момента, как сломал его ошейник — вынуждал проявлять чувства, показывать их. И теперь Минфэн уже почти хотел быть услышанным. Хотя все, что он мог — это выстанывать имя любимого, а потом не мог и этого, когда под поясницу сунули скомканное одеяло, выгибая совершенно безумно и непотребно. Он даже не догадывался, что так может. Что будет видеть, как чужой язык ласкает там, куда и рукой не стоит лишний раз касаться. Эта ласка настолько его отвлекла, что даже глаза закрывать было не нужно — он видел только яркие губы на своём теле, и прикосновение пальцев ещё ниже стало неожиданностью. Вэй Ин обещал ему, что не допустит боли. И это так и было, но он не обещал, что оградит его от сжигающего стыда. Что будет вот так ласкать: собственнически, почти резко, забирая его нефритовый столп более чем наполовину, так что он чувствовал, как горячо в его глотке, и в то же время вторгаясь в его медные врата, как крадущийся шпион в чужой лагерь! И некуда было деться, только сжимать в кулаках простыни и стараться дышать.       Ощущений было слишком много. Губы, пальцы… В какой-то момент он все же закрыл глаза, не выдержав напора. Ему казалось, что он вот-вот или умрёт — или вознесётся, как в тех поучительных историях, которым он перестал верить ещё лет в пятнадцать. Правда, там праведники возносились во время битв или иных потрясающих мир событий, а не во время соития...       Посторонними мыслями он тоже пытался себя отвлечь. А потом в него плеснуло жаром и холодом одновременно: Вэй Ин, вжав свободную ладонь в его даньтянь, пропустил через его тело импульс своей ци — от кончиков пальцев до кончиков пальцев... И там, где были вторые, — сколько их было? он даже не понимал, — там словно взорвалось маленькое солнце. Он закричал. Вэй Ин остановился, выпустил его — чувствительную плоть обдало сначала холодным воздухом, а потом снова — горячим дыханием.       — А-Чжа-а-ань… Я ведь говорил — смотри на меня! — в охрипшем ещё сильнее, чем обычно, голосе слышалось привычное мягкое лукавство, которому сопротивляться было ещё сложнее, чем прямым приказам.       Открыть глаза было тяжело — в них стояли слезы, и все, что он мог видеть — лиловые звезды в серебре. Почувствовал, как Вэй Ин мягко опускает его, разводя и без того ослабевшие колени в стороны, как становится пусто внутри — и протестующе застонал.       — Чш-ш-ш, А-Чжань, сяо-Чжань...       Обращение заставило все внутри вспыхнуть, словно в огне. И нетерпеливо дернуться навстречу, едва ощутив первое скользящее прикосновение горячей плоти.       — Не торопись. Сяо-Чжань, ты и так уже мой...       Всё происходило мучительно медленно, и Минфэн не выдержал, схватил придерживающие его за бёдра руки за запястья, явно оставляя синяки. Вэй Ин всё это время продолжал звать его, шептал что-то, хвалил…. Чжань не слышал слов, только голос. Не было боли, только безумное ощущение — он был полон до краев и отчаянно хотел еще. Тела соприкоснулись с тихим звуком влажной от пота и масла плоти.       — Вэй... Ин...       — Назови меня иначе, сяо-Чжань.       Вэй Ин медленно, мучительно-медленно подался назад и жестко толкнулся вперед, вырвав новый вскрик.       — Назови же, любовь моя.       Снова это медленное движение и резкий толчок. Минфэн закусил губу, сдерживая очередной стон. Вэй Ин поцеловал, мягко раскрыл губы, не давая сдержать звук в себе:       — Ну же, сяо-Чжань.       — А-Ин!.. — прозвучало на выдохе. Как — по другому? Вэй Ин — это Вэй Ин, как иначе его называть?       — Сяо-Чжань… — дразнящим шёпотом прямо на ухо.       — Ин-лан!       — Да-а-а...       В этом слове было столько страсти, что хватило бы захлебнуться, и он пил ее, как вино — моментально хмелея, только что не засыпая.       Он хотел большего, но кто бы слушался его просьб? Только не Вэй Ин, его мучитель, его любимый. И все же даже ему не под силу было сдержаться, слишком долго они оба ждали этого. Неожиданно было, что Вэй Ин вдруг схватил его за руки и потянул вверх, откидываясь назад, так что Минфэн оказался сидящим на его бедрах, хрипло застонал, сходя с ума от того, насколько глубоко в нем был Вэй Ин.       — Сяо-Чжань, хочешь помочь своему муженьку? — в голосе прорезались знакомые дразнящие смешинки. Вэй Ин намекающе огладил его бёдра, и Чжань двинулся самостоятельно, замирая на пиках ощущений.       — Посмотри, какой ты красивый, — тонкие белые пальцы оглаживали везде, где только могли дотянуться, а дотягивался Вэй Ин, казалось, всюду. Дразнил и без того ставшую слишком чувствительной грудь, мягко обходя шрам, и бока, и тонкую кожу на внутренних сгибах локтей, скользил кончиками пальцев от подвздошья до паха, путался во влажных черных колечках, вынуждая просить:       — Ин-лан...       — Какой большой и красивый. Я хотел бы тоже почувствовать тебя в себе, сяо-Чжань...       В крови рассыпались жаркие... ледяные... колкие искры, стекаясь к нижнему дяньтяню и еще ниже. Вэй Ин облизал ладонь и накрыл голову его нефритового дракона, потер ласково, внезапно резко поддав бедрами навстречу его движению. Минфэн захлебнулся вскриком.       И слова, и действия смущали в равной степени, а ещё распаляли всё сильнее — и он понимал, что долго не выдержит. Ему уже не хватало сил на пространные размышления, он с трудом понимал, где находится и что происходит — просто видел своего Вэй Ина напротив, едва различал помутневшим зрением его такие же затуманенные удовольствием глаза, ощущал его ци, волнами проносящуюся по их телам. В прерывистом шепоте выхватывал только это безумное «сяо-Чжань» и «мой» и «люблю тебя». И когда снова был опрокинут на постель, когда, не помня себя, сжимал ногами бедра, подбивая пятками в ягодицы, как в бока норовистого коня, — не думал больше ни о чем. Только вскрикнул, когда Вэй Ин на какое-то время замер, вжавшись в него и вздрагивая, а после выскользнул и стек ниже, снова забирая в рот, заполняя пальцами неудовлетворенно пульсирующую пустоту и разом касаясь чего-то внутри, что дарило такие огненные ощущения. А потом перед глазами всё залило светом, а следом — тьмой. Тьма улыбалась ему лиловыми огоньками, была тёплой и мягкой, убаюкивала неразборчивым родным голосом…       В себя он пришёл уже обмытый и прикрытый одеялом. Вэй Ин лежал рядом, и Минфэн чувствовал, как он перебирает его волосы, и слышал тихое мурлыканье под нос — их песню. Вэй Ин называл ее «Фэнсянь», и он не мог не согласиться: сочиняя, он так жаждал чего-то, о чем тогда даже не знал, так восхищался и был готов сгореть, как горит, очищая этот мир, божественный Феникс. И вот он сгорел — и чувствовал себя заново рожденным. В неге и тепле родной души, в ласковых руках.       — А-Ин?       — О, ты очнулся, А-Чжань, — зацелованных, заботливо смазанных чем-то холодящим губ очень мягко коснулись горячие и сухие. — Не вставай, сегодня останься в постели, хорошо?       — Ты снова уходишь?       — Да. Постараюсь не задерживаться, как вчера. Я закрою павильон печатью, хорошо? Чтоб тебя никто не потревожил и не нашел.       Отпускать Вэй Ина — особенно сейчас — совершенно не хотелось. Но и привязать его к себе, запрещая заниматься направленным на их благо делом, тоже не мог — тем более не тогда, когда сам он был почти бесполезен. Но, тем не менее, он уточнил:       — Я не могу пойти с тобой? Или помочь чем-то?       — Это не моя тайна, А-Чжань, — Вэй Ину тоже не хотелось уходить, он пока даже с места не сдвинулся, продолжая лежать и обниматься. — Я не могу взять тебя с собой и сказать Яо, что мы идем вместе. Но, думаю, с частью тайны ты вскоре познакомишься поближе. Или я совсем ничего не понимаю в людях. — И как всегда резко сменил тему: — Хочешь перекусить? Слуги принесли обед, оставили на террасе, пока мы были так приятно заняты.       Минфэн почувствовал, как снова загорелись уши, и безотчётно бросил взгляд на стену, где висел талисман тишины. Пока они были заняты...       Но есть действительно хотелось, и даже сильнее, чем обычно, так что он кивнул.       — Не вставай. Плевать на правила, — Вэй Ин чмокнул его в кончик носа и стремительно поднялся, придвинул к постели столик и принялся выставлять на него пиалы и миски с закусками, рисом, супом и прочими вкусностями, которыми гостей не обделили и на третий день пребывания в Облачных Глубинах.       — Ешь и поспи. Я знаю, что говорю, А-Чжань, — в ответ на недоуменный взгляд слегка нахмурился Вэй Ин. — Я порядком взбаламутил течение твоей ци. Не захочешь спать — медитируй. Но. Не. Вставай. Мой сяо-Чжань ведь будет послушным?       Обращение в очередной раз смутило, но совет был разумный — пускай Чжань и не разбирался в техниках парного совершенствования, не нужно было много ума, чтобы понять, что Вэй Ин применил какую-то из них, и после этого действительно стоило бы помедитировать.       Так что когда они пообедали, и Вэй Ин ушёл, он занялся именно медитацией. Познать нового себя было совсем нелишне. Правда, обратившись к своему золотому ядру, он сперва испугался: оно больше не казалось киноварно-золотым. В нем появились лиловые искры, более всего напоминавшие хаотично выстреливающие из ядра лучи, вплетающиеся в меридианы, нет, поверх них едва-едва заметной сеточкой. Словно в его теле начинала прорастать еще одна сеть каналов Ци. Если немного поразмыслить — это логично. У Вэй Ина так же образовалась новая сеть, когда начало образовываться новое ядро с новым типом ци. Но у самого Минфэна со старым ядром всё в порядке... В порядке же?       Он потратил ещё с фэнь, чтобы осторожно перепроверить — да, с самим ядром всё в порядке. Но почему тогда растёт новая сеть? И откуда в нём новая ци? Единственной версией было то, что это Вэй Ин ему её передал.       Сколько вопросов — а ответов... Ответы будут, если Вэй Ин окажется прав. А он окажется — в способности Ди-цзуньши каким-то невероятным образом предугадывать ситуацию и делать логические выводы из самых мелких предпосылок никто не сомневался. Из тех, кто его знал, конечно.       

***

      — Деточка, передашь главе, что я ухожу в уединение и глубокую медитацию на своей горе на год.       Вэй Ин спрятал усмешку за гайванью с чаем. Именно это он и предположил, идя сегодня на Сычжичжу за А-Яо. А вот для Яо это оказалось новостью — и не очень приятной.       — Наставница Мэйню? — несчастно протянул он.       — У нас с тобой будет еще очень много времени, чтобы все постичь. Но твоему юному другу помощь нужна прямо сейчас, и оставаться в Юньшэне он не может никак, — пояснила старейшина. — Ну-ну, не стоит паниковать.       — Это было...       — Ожидаемо, — Вэй Ин опустил ладонь на сжавшийся кулак юноши. — Но я не думаю, что Мэйню-лаоши откажется ответить, если ты напишешь ей. Ведь так, госпожа?       Старейшина кивнула, улыбаясь. Перевела взгляд на распахнутую дверь и чуть удивленно изогнула брови:       — Сисянь-эр?       Заглянувшая в комнатку чжичжуся резко подогнула все свои паучьи лапы и простерлась ниц, вытянув тонкие руки.       — Шаньлян нюйши, эта недостойная пришла просить о милости, — не поднимая головы, прошептала пауко-дева.       — Но не эту старуху, верно?       — Шаньлян нюйши понимает эту глупую Сисянь. Чжичжуся молят Хунъюэбайжи оказать милость этому народу.       — О какой милости речь, Сисянь-эр? — сказать, что Вэй Ин был сильно удивлен, было бы преувеличением, но вот именно такого он не ожидал и не просчитывал.       — Если этой никчемной будет позволено рассказать...       — Прошу тебя, поднимись, — Вэй Ин встал и подошел к ней. — Не нужно раболепствовать передо мной.       Она была теплая. Тонкие нежные ручки были столь изящны, что его пальцы внахлест сошлись на ее запястьях, и он был осторожен, чтобы не сломать кажущиеся столь хрупкими косточки. Хотя и понимал — чжичжуся не люди, скорее всего, они намного сильнее. Но он не был точно уверен, а пауки — создания нежные. А еще он внезапно понял, что чжичжуся не были тварями демонической природы. В их телах не преобладала Инь, в них текла та же странная ци, что наполняла теперь его меридианы и пульсировала в его ядре! Только в нем к этой ци еще изрядно примешивалось пламя, как родовая стихия одного из пяти Великих кланов, а в них текла чистая истинная энергия мира, не разделенная и не искаженная.       — Расскажи, Сисянь-эр, что этот Вэй может сделать для тебя и твоего народа?       Что ж, чжичжуся Сисянь рассказала, и это звучало так странно, что даже он со всем богатством своей фантазии с трудом уложил в голове:       «Первый Хунъюэбайжи — его имя не сохранилось даже в их памяти, так как не было названо, — был посланцем самого Хуан-Ди, Небесного Императора. Он развел в долинах вокруг этой горы тутовые деревья и заселил их шелковичной молью, а затем принялся думать над тем, кто мог бы проворнее людей обращаться с шелковой нитью. И когда он сидел в тени гинкго, перед его лицом на тонкой паутинке закачался крупный мохнатый паук. Хунъюэбайжи аккуратно изловил его в ладони, напитал своей ци и превратил в первого чжичжуся. Так же он дал ему жену, связал небесным обетом, что чжичжуся будут присматривать за рощами, выделывать шелк, помогая людям, которых он вскоре приведет. Время шло, чжичжуся исполняли свой долг, как было приказано, их племя множилось, как и людское. Но грянула великая война меж людскими племенами, и то, которому они служили, было истреблено. Чжичжуся потратили много сил, чтобы сберечь тутовые деревья и себя, сплели из своей ци непроницаемый кокон... Вот только после этого, сколько бы они ни откладывали яиц — из них не вылуплялись новые чжичжуся. Те, что жили на горе Сычжичжу сейчас, были ровесниками Луаньцзан. Именно со времен той битвы, что оставила после себя жуткие Могильники, чжичжуся потеряли возможность размножаться. Их племя совсем поредело: остались лишь те, кто не видел Хунъюэбайжи своими глазами».       Вэй Ин припомнил, сколько чжичжуся он видел в первый день пребывания на горе. Не больше трех десятков?       — Сколько же детей вылупляется из ваших яиц, Сисянь?       — Каждая дева может отложить лишь три яйца за свою жизнь, Хунъюэбайжи, и все мы уже потратили свои шансы. Наши яйца не мертвы — но и не живы. Они спят и проснутся, лишь если Хунъюэбайжи будет милостив.       Им не хватало ци на то, чтобы развиться и вылупиться, понял Вэй Ин. Что ж, мог ли он помочь? Несомненно. Но не за просто же так?!       — Этот Хунъюэбайжи поможет, и после того, как вылупится первое дитя, часть из вас, достаточная, чтобы образовать новое племя, придет на земли клана Вэй. К тому времени, думаю, мы посадим довольно тутовых деревьев, а коконы с гусеницами принесете сами.       Чжичжуся ответила без малейшего колебания:       — Мы согласны.       Вэй Ин не ожидал, что это будет так быстро. Всё-таки это был их дом, в котором они прожили много столетий... С другой стороны, в этом доме у них нет будущего, так толку за него держаться?       Ни старейшина Мэйню, ни Яо в их разговор и договор не встревали. Яо вообще смотрел как на бога, он этих милашек опасался, хотя и не стоило. Сисянь-эр, получив его согласие, шустро умчалась оповестить о нем своих соплеменников, Вэй Ин вернулся к столу, получил новую порцию чая и усмехнулся:       — Они ведь не демоны, иначе не смогли бы без урона покидать Облачные Глубины и возвращаться. Яо-эр, не стоит их бояться.       Яо уклончиво отвёл глаза — должно быть, и сам понимал, что бояться нечего, но поделать с собой ничего не мог:       — Я не боюсь их, просто никак не могу привыкнуть.       Старейшина поглядела на него снисходительно, но говорить ничего не стала. Видимо, действительно считала, что со временем он привыкнет.       — Что ж, раз я обещал — нужно исполнить обещание, — Вэй Ин допил последний глоток чая и поклонился, поднявшись. — Яо-эр, пойдешь со мной? Лань-лаоши?       — Эта старуха воздержится, деточка, не с моими ногами спускаться в пещеры Сычжичжу, а вот А-Яо возьми с собой, ему будет полезно поглядеть, как живут наши помощники. Однажды ведь этой старухе захочется чего-то неизведанного, и она продолжит свой путь в круговороте жизней, кто тогда присмотрит за Шелковыми Облаками?       — Этот ученик уверен, Наставница отправится в путь гораздо позже этого ученика! — отпустив эту колкость, Яо послушно поднялся на ноги, и они с Вэй Ином вышли наружу. Там их уже ждала та самая Сисянь.       — Яо-эр, — Вэй Ин ненадолго сжал его плечо ладонью. — Когда ты дуешься, ты похож на маленькую сердитую баоцзы. Лучше улыбнись, у тебя такие нежные ямочки на щеках, что, будь я на месте сюнчжана, зацеловывал бы их, не отпуская тебя из рук.       На подначку Яо не отреагировал, только смущённо запылал щеками. Краснел он тоже просто очаровательно, и Вэй Ин не совсем понимал, как Сичэнь может вести себя с ним так сдержанно, а не говорить приятности круглосуточно.       Смущать таких милах Вэй Ину нравилось, а еще было почти весело смущать поочередно Яо и Сисянь, которая на его взгляд тоже была весьма мила, потихонечку убирая тонкими паутинками ци страх одного ко второй. К тому моменту, когда они подошли к спрятанному за густыми папоротниками лазу в пещеры, оба — и юноша, и дева-чжичжуся были одинаково пунцовыми, а Вэй Ин откровенно хохотал. Правда, перестал, разглядывая зев пещеры.       — Как же я, оказывается, не люблю такие места... А думал — с потерей памяти и страх выветрился, ан нет. Ну, что, полезли?       И они полезли. Сисянь шла впереди, старательно выбирая ходы, сквозь которые могли пройти и двуногие люди, а не только восьмилапые чжичжуся, но иногда таких было просто не предусмотрено. Пару раз пришлось даже вставать на мечи. Точнее, это Вэй Ин вставал и брал к себе на меч Яо, потому что того эта прогулка и так должна была утомить гораздо сильнее.       Чжичжуся берегли своих детей. Никто в здравом уме не сунулся бы так глубоко, едва не к корням горы. Здесь было на удивление тепло и влажно, и вскоре они поняли, отчего: на дне пещеры исходило паром горячее озерцо.       — Боги, какая прелесть! Сисянь-эр, скажи, нужно ли будет мне отыскать для вашего племени что-то подобное?       — Хунъюэбайжи может не беспокоиться, гнездо для яиц мы сумеем устроить и сами. Эта пещера — дело наших рук, а не природы.       Вэй Ин ошеломленно замолчал, оглядываясь в неверном свете талисманов. Он не смог бы отличить природную пещеру от этой. Собственно, и не отличил. Чжичжуся, верно, не знали инструментов для прохождения земных недр, им таковыми служили лишь их лапы, руки да паутина. Гигантский и кропотливый труд, и сколько же времени затрачено? Хотя, учитывая возраст их племени... До него внезапно дошло: он воспринимает и называет младшей существо, которое старше той тьмы с Луаньцзан! Но на этот счет он так ничего и не сказал — было поздно и глупо менять стиль общения, если ему не сделали ни единого замечания.       — А где же дети?       Сисянь повела рукой, и он направил следом за ее жестом несколько талисманов, осветив противоположную стену. То, что можно было принять за сглаженные водой выступы, оказалось ровными тройками яиц, оплетающая их паутина давно окаменела, сливаясь со стеной. Но сами яйца чуть заметно поблескивали, словно были выточены из темного-темного аметиста. Каждое из них было размерами не меньше двух чи в поперечнике, а какова была длина — рассмотреть не представлялось возможным.       Вэй Ин кивнул своим мыслям и вынул из рукава Чуньди. Чэньцин, в отличие от своей светлой сестры, направлять истинную ци отказывалась, обещая остаться инструментом для работы исключительно с Инь. Но Чуньди легко принимала и Ян, и неразделимую, истинную Ци. С ней-то ему и предстояло работать.       Вэй Ин не спешил начинать. Подошёл ближе к яйцам, присмотрелся, как в этом месте течёт энергия и как взаимодействует с яйцами — последнее дело было бы как-то навредить им по незнанию. На пробу, не используя флейту, направил каплю ци к ближайшему. Лиловая искорка лишь растеклась по оболочке, медленно впиталась — и... ничего.       — М-да, интересная задача. Сисянь-эр, скажи, а тот, кто создал чжичжуся — оставил ли какие-то заветы на такой случай?       — Старшие, что жили еще до меня, говорили: он пробудил наше племя. Но что это могло значить — этой ничтожной неведомо.       — Пробудил? Хм...       Тот, кто создавал духов-помощников, коими и были чжичжуся, мог воспользоваться какой угодно техникой. Легенды, конечно, говорили, что предки часто использовали музыку, тогда еще примитивную. Но сколько в них правды? К тому же, кроме музыки, легенды говорили ещё и о кровавых ритуалах с многочисленными жертвоприношениями — что, к счастью, можно отмести, так как чжичжуся всё-таки не демоны; и о многоступенчатых ритуалах, могущих длиться не то что неделями, а годами. И этот вариант отставить, как неверный, сходу не выйдет.       Впрочем, начинать всё-таки следует с простого.       Закрыв глаза и решив полагаться только на внутреннее ощущение ци, Вэй Ин поднес флейту к губам и выдохнул первую ноту.       Он часто позволял своему чутью вести себя, нести, как водам Ляньхуа, изобилующего подводными течениями от притоков, впадающих в него, и рек, истекающих из него. Нужно было только расслабиться и довериться воде. Здесь и сейчас он доверился течениям истинной ци, которые едва-едва заметными для его внутреннего взора искорками текли в воздухе.       Никогда ранее он не думал, что подобрать правильную мелодию может быть так трудно. Опустив Чуньди, он протянул руку и коснулся мохнатой лапы чжичжуся. Вслушался в ток ее ци, не открывая глаз, пытаясь понять, как она устроена, чем отлична от человека, что могло бы напитать ее силой, а что — ослабить. Сисянь не двигалась с места, позволяя ему гладить шелковистые волоски, наклонилась, почти легла на камни, когда он потянулся к ее человеческой половине, перебрал множество тонких кос, очертил ладонями ее лицо, коснулся плеч и огладил скрытые легким шелком руки. Снова вскинул флейту к губам, нащупывая верный тон начала.       Одна, вторая, третья ноты... Чуньди звучала едва-едва слышно, как будто ее звук был струйкой пара, текущего вверх от горячего озера. И вдруг эту сонную неспешность прервало звонкое «Кап!» И еще одно... Еще. Где-то наверху, на весенней земле, шел пробуждающий травы и деревья ливень, его воды просачивались сквозь толщу камня: «Кап, кап, кап!» — ускоряя течение ци даже здесь, внизу. Быстрее и быстрее, как вздувшийся от талых вод ручей. Как растущая на солнечной прогалине трава. Как попискивающие под боком матери-крольчихи крольчата.       Он не видел, как оплетали его лиловые, яркие языки огня, превращая вечную ночь пещеры в нечто совершенно невообразимое. Как оседал этот бесплотный огонь на аметистовых яйцах чжичжуся, впитываясь в них и заставляя сиять ярче, живее, словно повторяя биение двойных сердец пробуждающихся под оболочкой маленьких духов. Не замечал и того, что за верную мелодию ему все же пришлось заплатить кровью: небольшой, всего лишь несколько капель скатилось из носа и окрасило губы и флейту.       Вэй Ин не понял, сколько времени прошло — в такие моменты для него оно искажалось и застывало, не желая идти в соответствии с законами природы. Но почувствовал, когда начал иссякать поток ци, которую он пропускал сквозь себя, словно то, что он питал, насытилось. Прислушался, различая сквозь последние ноты что-то, похожее на сытое гудение — видимо, у него всё получилось.       А что было дальше — он не знал. Чуньди выскользнула из рук, он пошатнулся и рухнул бы на острые камни, не успей чжичжуся его подхватить.       Разом погасли все талисманы, и только аметистово мерцали яйца — сотня округлых прекрасных яиц.       

***

      Яо думал: из пещеры они не выйдут. Потому что Вэй-лаоши свалился и схвачен паукодевой, вокруг темнота, он не сможет отыскать дорогу назад, да и не побежит без Ди-цзуньши. От ужаса, когда и его коснулась одна из мохнатых лап, он едва не заорал, вовремя прикусив губу до крови.       — Этот мастер должен сесть мне на спину, — прошелестела Сисянь. — Так будет намного быстрее.       Яо успокоил дыхание и попытался думать без паники. Вэй-лаоши только недавно оправился, и явно потратил сейчас немало сил, нет ничего удивительного, что он свалился. Был бы Яо порасторопнее — сам бы подхватил, а раз нет — должен поблагодарить чжичжуся, что не дала ему расшибиться. Наставница Мэйню знает, где они, и не раз повторяла, к тому же, что чжичжуся бояться не стоит. А Наставнице Яо предпочтёт верить.       Яо поклонился:       — Благодарю деву Сисянь за заботу об этих недостойных. Как мне стоит сесть?...       При одной мысли о том, что придётся касаться мохнатого паучьего тела, Яо прошибала дрожь.       — Этот мастер может зажечь талисман и увидеть.       В голосе девы-чжичжуся просквозила легкая и почти необидная насмешка. Яо ощутил, как теплеют скулы и щеки. Вот дурак, а? Давно бы уже достал свой талисман, погасли ведь только те, что зажигал Вэй Усянь, но и у него рукава не пустуют — привычка неистребима!       В свете более привычного, горящего зеленовато-синим светом талисмана он рассмотрел и тихо замершего на передних лапах и в руках Сисянь Вэй-лаоши, и его флейту, которую торопливо подобрал, обтер и спрятал к себе в рукав, и то, как лучше поместиться на совершенно не похожем на ездовое животное теле чжичжуся. Устроиться поудобней было сложно — единственное пригодное для посадки место было там, где начиналась человеческая часть тела. А так как их сопровождающая была девой — пускай и не человеческого вида — сидеть с ней впритирку было бы не очень пристойно.       Яо одёрнул себя: он собирается сидеть не впритирку, а на ней, тут уже о пристойности думать поздно. И не нужно, именно потому, что она не человек. И в конце концов, их тут просто никто не увидит!       Так что он осторожно, усилием воли сдерживая мелкую трусливую дрожь — хорош заклинатель, собственной тени боится! — устроился на месте.       — Держитесь крепче, мастер Яо. Я побегу быстро — Хунъюэбайжи нужно на воздух, туда, где много правильной Ци.       Яо, скрипнув зубами, осторожно обхватил ее за... пояс? Ну, у человека это была бы талия. Чжичжуся была в этом месте куда как тоньше любой из человеческих дев. Казалось, он мог бы сомкнуть пальцы двух рук на ее талии.       Пока он думал, свет талисманов скачком отдалился и вскоре погас. Движение он ощущал только по тому, как шевелились волосы надо лбом. Несколько раз пришлось ощутимо сильнее прильнуть к спине Сисянь: она поднималась по тем местам, где они с Вэй Усянем спускались на его мече.       На поверхность они добрались заметно быстрее, чем когда шли сами. Яо поморгал немного, привыкая к дневному свету, и только тогда решился слезть — Сисянь всё это время терпеливо ждала, давая ему возможность сохранить достоинство и не свалиться на землю кулем с рисом. Вдвоем они осторожно уложили Вэй Усяня на ворох папоротниковых листьев.       — Хунъюэбайжи скоро придет в себя, — заметила дева-чжичжуся. — Он очень силен, мастер Яо. Он сумел пробудить всех детей, хотя мы не надеялись даже на треть кладки. Племя будет праздновать на восходе полной луны. Эта недостойная Сисянь приглашает мастера Яо отпраздновать с нами.       — А Вэй-лаоши ты не приглашаешь? — буркнул Яо.       — Хунъюэбайжи не будет в Облачных Глубинах, ведь так?       Яо качнул замороченной головой: да, Вэй-лаоши не будет. И его не будет тоже, они оба будут на церемонии заключения союза, можно сообщить чжичжуся об этом прямо сейчас... Самому Яо было лишь слегка интересно, как чжичжуся празднуют. Но — он покосился на Вэй Усяня — того явно любопытство сгрызёт, когда он узнает, что пропустил.       — Дева Сисянь, нас обоих завтра вечером не будет в Облачных Глубинах. Однако, вы можете всё же попытаться пригласить Вэй-лаоши, возможно, он изыщет возможность появиться на праздновании хотя бы под конец.       — Хунъюэбайжи будет приносить Высокую клятву со своими братьями, — покивала Сисянь. — Это важнее, чем праздник каких-то там чжичжуся. Это дела людей, а мы созданы для помощи людям. У Хунъюэбайжи большое сердце, как глубокое-глубокое озеро, он принимает в него всех, кого сочтет достойными. Эта Сисянь радуется, видя, что Хунъюэбайжи принял в свое сердце и ее племя. Но все же дела людей важнее. Если он и мастер Яо не смогут — эти чжичжуся не станут таить обиды.       — Я очень постараюсь, Сисянь, — Яо, внутренне удивляясь самому себе, осторожно коснулся ее волос, заплетенных в сотни мелких косичек. — И если Вэй-лаоши сможет — он тоже постарается. Потому что ты права: его сердце — как глубокое кристально-чистое озеро.       — М-м-м, как приятно слышать такие слова, — пробормотал все еще не открывший глаза Вэй Усянь.       Яо привычно уже покраснел и, кажется, начал понимать: этому человеку просто нравится смущать окружающих! Потому что сам Яо на его месте притворился бы, что ничего не услышал, и дал возможность всем участникам разговора сохранить лицо. Но подобные мелкие недостатки — не повод пренебрегать хорошим человеком:       — Как вы себя чувствуете, Вэй-лаоши?       — Как будто по мне протопталась вся моя «Хуэй Фа Де Цянь», — со смешком сообщил тот и все-таки открыл глаза и постарался сесть. — Ничего, пройдет. Значит, праздник, Сисянь-эр? Этот Вэй постарается, но обещать не может, прости. Дела людские... иногда чересчур утомительны для самих людей.       Про утомительность — Яо был согласен. Вэй-лаоши сейчас стоило бы отлежаться в домике Наставницы и потом неторопливо спуститься, но из-за беспокойства о пресловутых людских делах им стоило поспешить вниз — он совершенно не желал оставлять Цзян Минфэна одного дольше, чем необходимо. Яо его беспокойство в некоторой мере разделял, хотя и не тревожился так сильно, но задержались на горе они лишь для того, чтобы попрощаться со старейшиной. Его самого ждало множество дел, ведь еще следовало сообщить главе Лань о предстоящем «затворничестве» старейшины Мэйню, помочь подготовить все к предстоящему действу на горе Юньшань, отдать распоряжения, которые сочтет нужным передать через него Лань Сичэнь...       — А куда... О! Та же печать, Вэй-лаоши?       — Она самая, — усмехнулся тот, развеивая наложенную на гостевой павильон печать.       Яо постарался проанализировать свои ощущения. Он в самом деле забыл о том, что здесь стоял дом. Взгляд соскальзывал, не видя, будто с пустого места, ничто не цепляло его.       — Как странно! Но ведь он оставался на виду?       — Да, никуда не исчезал. Опишешь после мне испытанное? Тебе, должно быть, тоже пора поспешить, Яо-эр.       — Пора, — кивнул Яо.       Его самого в ханьши уже наверняка ждали — и явно без гостей в довеске, так что попрощались они перед домом, тратить время и заходить Яо посчитал излишним.       

***

      Минцзюэ гостей к вечеру не особенно ждал, хотя и сомневался, что обойдется без них: пока все главы кланов и орденов оставались в Облачных Глубинах, намереваясь завтра с утра отправиться на гору Юньшань к Храму Неба, чтобы стать свидетелями Высокой клятвы шести братьев. От неугомонных младших стоило ожидать дружеских посиделок, тем более что без них пока еще не обошелся ни один вечер здесь. Эх, а запас байцзю они с Сичэнем так и не приговорили! Но это ничего, таскать с собой пять горлянок он точно не станет — оставит у друга, хорошая выйдет шутка: глава Лань, хранящий в тайнике алкоголь!       Гости ожидаемо прибыли: вежливо, но настойчиво и в некоторой мере нахально постучали в дверь, и по одному этому стуку уже можно было опознать Вэй Усяня. Открыл А-Сан, и общая комната мгновенно наполнилась голосами — поговорить оба умели и любили. Минцзюэ тоже вышел, представляясь себе выползшим из берлоги на беличий стрёкот медведем. Перемену в Вэй-сюне он уловил моментально: тот, кланяясь ему, бросил очень красноречивый взгляд: «Надо поговорить». А уж чутье и вовсе засвербело где-то пониже спины и в висках разом, предупреждая, что разговор будет тот еще. Ох уж этот Вэй Усянь!       Но юный глава вернулся к общему разговору с младшими, втянув в него и обычно молчаливого Цзян Минфэна, и самого Минцзюэ, на время заставив забыть тревоги. И только когда трое младших отвлеклись на игру в ма цюэ, Вэй Усянь, доверив свою партию Цзян Чжаню, потянул его наружу, отговорившись необходимостью кое-что обсудить с глазу на глаз.       Разговор он начал, только дойдя до отдалённой, просматриваемой со всех сторон беседки. Аккуратно, явно не намереваясь обидеть, спросил:       — Цзюэ-гэ, ты ведь замечал, что А-Сан иногда совершенно не проявляет в некоторых вещах интереса, который в его возрасте был бы более чем естественен? Да и в принципе, ему многое даётся сложнее, чем сверстникам.       Минцзюэ помрачнел. Замечал ли он? Конечно! Хорошим бы он был братом, если б прошел мимо такого! Но вот то, что это заметили и другие...       — Я об этом давно знаю, Цзюэ-гэ. Еще с учебы. Знал, точнее, а потом просто вспомнил. Еще... Только не спеши хвататься за Бася, Цзюэ-гэ, дослушай. Ты должен был заметить, как Не-сюн в эти дни норовит ко мне прилипнуть, едва выдается возможность. Это вовсе не тот интерес, как могло бы показаться со стороны. Так его ци реагирует на мою. Суть и предназначение истинной Ци — выправлять согнутое и сращивать сломанное, возвращая все к балансу. Пока я сам не особенно умею контролировать ее течение, выходит так, что тех, в ком есть изъян и не слишком сильна внутренняя Ян, тянет ко мне, как мотыльков на свет.       Слышать это было не особо приятно, но бегать от правды Минцзюэ не привык. Младшенький действительно стремился повиснуть на друге всякий раз, когда его видел, но это Минцзюэ списывал на то, что А-Сан просто скучал по старому приятелю, и о глубоких материях задуматься пока не успел. Но если с диди действительно что-то не так...       — Так ты, говоришь, можешь это исправить? — ну а что он ещё мог подумать, учитывая вышесказанное?       — Могу. Мне недостает знаний, но не сил. А дурная сила это хоть лбом скалы прошибай — и голова не заболит, — усмехнулся юный глава. — Так что да, я могу. И даже не особенно много времени на это потрачу, но все же не могу сказать точно — сколько. Я ведь буду стараться не навредить, а потому осторожничать. Отпустишь ли брата ко мне в Чуньцю?       Минцзюэ задумался. Отпускать брата не хотелось — тем более в место, на которое будет вскоре направлено внимание всего заклинательского мира. С другой стороны, Минцзюэ А-Сану желал только лучшего, и если для этого лучшего было необходимо немного пожить вдали от Цинхэ... Тем более — отпускал же он диди в Облачные Глубины, которые в итоге оказались совсем не такими безопасными, как казались? А Хуайсан теперь отнюдь не беззащитный мальчишка. Да и Вэй Усянь его в обиду не даст.       — Отпущу конечно, Сянь-эр. Но не сейчас, через пару месяцев хотя бы, когда всё успокоится. Как раз успеет все свои тряпки с веерами собрать, если уж это надолго, — ухмыльнулся напоследок.       — Хотел бы я себе такого старшего брата, — пробормотал Вэй Усянь так тихо, да еще и отвернувшись, что Минцзюэ едва разобрал.       Взглянул внимательнее. Минцзюэ уже успел после войны заново привыкнуть к тому, что А-Сан не только прекрасный стратег, но и всё так же любит шелка больше, чем мечи. Привык, что почти все кругом — мальчишки, которые только притворялись взрослыми, пока было нужно, но спешат догнать свою украденную войной юность при любой возможности. Но Вэй Усяня он слишком давно не видел вживую — и привыкнуть не успел. А тот отчаянно хотел бы снова стать мальчишкой... да только не мог. Тьма отняла у него что-то большее, чем память, хотя Минцзюэ не мог бы поручиться, что и до этой потери Вэй Усянь мог чувствовать себя обычным ребенком. Что-то он слышал краем уха о том, что и до войны первый ученик ордена Юньмэн Цзян был не просто учеником или воспитанником, но еще и проходил обучение как Тень. Да, что-то такое диди ему говорил, сдуру глотнув вместо любимого сладкого вина байцзю, перепутав чарки. Иначе бы, наверное, молчал. А Теней очень быстро отучают быть детьми. Во сколько же началось его обучение? Да и полно — было ли у Сянь-эр детство вообще, если он остался сиротой очень рано, лет так в шесть? Нет, Яньли говорила — в четыре года. В шесть его забрали в Пристань Лотоса. Минцзюэ слабо понимал, каково это, но два года бродяжничества не могли пройти даром. Яньли, его нежный лотос на гибком стебле, пыталась что-то исправить — это было видно по тому, с какой теплотой говорила она о своём братике А-Сяне, но, возвращаясь к тому, что Вэй Усяня обучали как Тень — вряд ли это ей удалось.       То, что Вэй Усянь понимает, что ему чего-то не хватает, а не взваливает на себя всё больше и больше, будто уже достиг бессмертия и мирские тяготы ему нипочём, — уже немалое достижение. Вполне возможно — её. Минцзюэ такой чуткостью никогда не отличался — и вряд ли когда сможет. О чём он тут же, недолго думая, и ляпнул:       — Ну, старшая сестра у тебя уже есть, и получше меня!       Вэй Усянь — до чего ж ядовитый гаденыш, вот от кого Цзян Ваньинь свой яд перенял! — тут же оговорку заметил, фыркнул, прикрыв рот ладонью. И снова вздохнул, теряя веселость:       — Шицзе — моя богиня. Она мне и матушку, и сестру, и саму Гуаньинь Всемилостивую заменила, до конца дней буду за нее молиться. Она... скоро совсем уедет, Цзюэ-гэ, ты ведь ее никак не обидишь? — вопреки всему: и тону, и улыбке — Минцзюэ очень явственно уловил в последних словах угрозу. И даже склонен был не счесть ее пустой: этот юнец разбрасываться своими словами не стал бы, он, вполне возможно, и не вкладывал в них желания угрожать, это просто привычка — такая же, как его алая лента, собирающая пряди в пучок под гуанем.       — Не обижу, конечно, — Минцзюэ притянул его ближе, закинул на плечо руку, как привык с А-Саном. Удовлетворённо отметил, что диди на месте Усяня от таких объятий уже глаза от натуги бы выпучил, а этот ничего, только пискнул от неожиданности. — Она — богиня, ты прав, как её обижать можно? Зато если кто к тебе полезет — точно этого кого-то обижу, на правах и обязанностях старшего брата.       Замерший на мгновение, в следующее Вэй Усянь с неожиданной силой ткнулся лбом ему в плечо, обнимая так, что тут и сам Минцзюэ слегка хекнул. А хорош, поганец, как хорош! Ведь едва со смертного одра встал — а заметно, что себя на тренировках не жалел.       — Спасибо, дагэ, — прозвучало, наконец, хрипло, но ханьфу на плече осталось сухим.       А зря, — внезапно подумалось Минцзюэ, — если б позволил себе маленько сырости — он бы не стал даже ничего говорить.       Ох, с завтрашнего дня, кажется, у него поприбавится братских хлопот. Пусть не впятеро — Цзысюань-сюн и Минфэн-сюн все же весьма самодостаточны, а у первого и вовсе есть кому за ним присмотреть, но втрое так точно.