或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      Юньшань — гора не самая высокая в горной цепи Циньлин, однако именно там в незапамятные времена святой отшельник, то ли отказавшийся вознестись, то ли таким образом зарабатывавший вознесение, построил крохотный храм. Более всего он напоминал бы чайную беседку, а не священное место, но потоки светлой Ян, щедро изливавшиеся с небес, не позволяли обмануться.       Площадка перед Храмом Неба была совсем невелика — вокруг самого храмового павильона расположиться могли только двадцать человек, остальным же нужно было или ждать на узкой лестнице, или парить на мечах за Завесой.       Завеса Света ограждала вход на площадку так хитро, что любой, в ком сильна была Инь, кто таил дурные помыслы и замышлял недоброе, не просто не был бы пропущен сквозь нее, но его постигла бы воистину печальная участь: он был бы сброшен в пропасть. А далеко не каждый мастер меча может достать его и сложить печать, да и встать на меч, пока беспомощно кувыркается в воздухе. Смерть была почти гарантирована.       Возможно, именно за этим зрелищем на гору Юньшань отправились не только двадцать свидетелей из числа самых уважаемых глав кланов, но и все остальные — более сотни, и к ним присоединились еще около пятидесяти человек: даочжаны, саньжень, главы совсем уж захолустных кланов, которые скорее просто семьи.       Вся эта толпа нестройным клином сначала летела от Облачных Глубин до Юньшань, а потом пихалась локтями, пытаясь найти наилучшую точку обзора на предстоящее действо и не свалиться с меча, когда локтем тыкали их, а не они. Отдельные энтузиасты, правда, прилетели пораньше, чтобы занять место, но это им мало помогло.       Непосредственно участников ритуала и свидетелей, конечно, никто локтями не пихал — перед ними усердно расступались, вовсю глазея. Когда они приблизились к Завесе — толпа и вовсе затаила дыхание, ожидая.       Всевозможные теории того, что именно может пойти не так, обсудили ещё в предыдущие дни: начиная с того, что никого из участников завеса не пустит, и заканчивая тем, что оскорблённые боги лично спустятся в мир, дабы покарать отступников, посмевших нарушить покой святого места.       Шестеро будущих побратимов шли по узкой каменной лестнице-тропе по старшинству: Чифэн-цзунь, особенно внушительно выглядевший здесь, в окружении неба и гор, и не терявшийся в своих тяжелых серых шелках даже на фоне серых камней; Цзэу-цзюнь, просто светящийся в этот солнечный, ясный день, как белоснежно-голубоватое облако на крутой горной груди; Юйсуй-цзюнь, в золоте смотревшийся младшим братом солнца, а умиротворение и легкая полуулыбка на его лице придавала ему еще большее сходство с небожителем; Сюэсин Сянь, в парадных одеждах старшего адепта Цзян должен был выглядеть скромно, но на деле выходило так, что выглядел он клубящимся грозовым облаком, предваряющим удар молний; Ди-цзуньши, одним только своим видом провоцирующий кого на скрежет зубовный, а кого и на откровенно жадные взгляды: мало кто верил, что от тьмы можно очиститься и отринуть Темный путь полностью. Замыкал процессию Саньду Шеншоу, и выглядел он зримым воплощением тех самых Трех Ядов, впрочем, чем ближе придвигалась Завеса, тем спокойнее становилось его лицо. Или, скорее, тем более застывшим оно казалось.       Первые двадцать заклинателей-глав преодолели Завесу легко, их не зря выбрали из числа самых умудренных жизнью патриархов, которым уже немного безразличны мирские дрязги. Они бы с радостью передали бразды правления кланами в руки сыновей, а то и внуков-правнуков, да только держит осознание ответственности перед миром Цзянху: кто наставит молодых или вот так засвидетельствует древний ритуал побратимства? Все-таки не что-то там, а Высокая Клятва пред Небесами и Землей! Не часто кому-то доводилось стать свидетелем столь величественного и важного ритуала.       И вот первый из будущих побратимов ступил на последние ступени перед Завесой, и словно бы ветер разметал его волосы и полы одежд. Все знали, что заклинатели клана Не, хозяева сабель-дао, идут по самой грани Пути Меча, и сердца их не всегда исполнены чистоты. Но Чифэн-цзунь, сжав кулаки, преодолел Завесу — и ступил на ровный серый камень Храма. По толпе зрителей пролетел первый шепоток, в котором разочарование — многие, очень многие надеялись, что прославленный герой, известный своим неукротимым нравом, окажется недостаточно чист для того, чтобы ступить на святую землю! — мешалось с восторгом.       Когда к завесе прошёл Лань Сичэнь, отзыв был не столь бурный — только самые злостные завистники сомневались, что глава самого праведного из кланов сможет пройти. И только сам Лань Сичэнь знал, какой тяжкий груз покинул его сердце, когда он переступил порог храма.       Цзинь Цзысюань устремился сквозь завесу, как солнечный луч сквозь призрачную толщу воды, и прошёл её столь же легко, ни на миг не утратив улыбки. Встретили его столь же спокойно, как и главу Лань, никто не усомнился в морали господина, что делал правое дело, даже когда не было у него за спиной поддержки родного дома. Только за одно деяние он испытывал в жизни вину — но оно останется в его сердце на всю жизнь.       Когда к Завесе подошёл Сюэсин Сянь, люди оживились, вновь поползли шепотки один гнусней и нелепей другого. Этот человек — то ли Лань Ванцзы, то ли Цзян Минфэн — и в бытность свою адептом Гусу Лань, одним из блистательных Нефритов, слыл человеком, окутанным тайной в столько же слоёв, сколько было в его шёлковых одеждах, а теперь про него и вовсе ничего известно не было. В одном сплетники сходились: о праведности там и говорить нечего. Не может человек, которого назвали «Окровавленной Струной», который всю войну был подле тёмного заклинателя, а ныне и вовсе отрёкся от своего имени и предков, быть праведником! Тем удивительнее было то, что на этом человеке даже края одежд не шелохнулись, даже лента — и та не взвилась в воздух. Он прошел сквозь Завесу, словно ее и не было, и выражение его лица осталось таким же, как было — вселенское спокойствие и собранное ожидание.       Что ж, разочарованное гудение голосов длилось недолго, ведь к Завесе приближался самый одиозный заклинатель своего поколения, то ли демон, то ли человек, незаконнорожденный или наследник Баошань-саньжень, то ли Вэнь по крови, то ли Цзян, то ли Вэй. Он шел плавной бесшумной поступью, и никто не мог бы сказать, что он преодолел три тысячи ступеней до этого Храма, а ведь совсем недавно утверждалось, что он при смерти! На его губах играла яркая, чистая, совсем ребяческая улыбка, глаза сияли, поблескивал алый нефрит в золоченой шпильке и рукояти двух мечей за его спиной, покачивались подвески: резное багряное перо с серебристой кистью на поясе, лиловая бусина и пурпурная кисть на его флейте, заткнутой за поясные крепления. Повисла тишина, когда его нога уверенно поднялась на последнюю ступень. Всеобщий вздох разочарования мог бы смести всех с вершины Юньшань, как ураган, если б не Завеса.       От Цзян Ваньиня, главы Юньмэн Цзян, после того, как такие одиозные личности, как Сюэсин Сянь и Ди-цзуньши прошли, не замедлив шага, уже ничего особенного и не ждали. Ну в самом деле, не считать же за страшный порок гневливость? Характер у него, если подумать, не намного хуже, чем у Не Минцзюэ: тот не очень давно без повода главу дружественного клана зарубил — и ничего, прошёл!       Но Не Минцзюэ не успел перед тем, как войти, наслушаться мерзких шепотков, идущих следом они не задевали, как не задевает копошащаяся в грязи свинья ветер на вершинах гор. А Цзян Ваньиня они задевали, и наслушаться, благодаря тому, что шёл последним, он успел вдоволь. И теперь полыхал злостью как костёр, в который неосторожно плеснули земляного масла. Последние чи до Завесы он буквально продавливал себя сквозь нечто вязкое, обжигающе-горячее и режущее бесплотными лезвиями то ли плоть, то ли душу. И на последней ступени он споткнулся, хотя она была широка и выглажена ровнее прочих. Словно в петлю силков попала нога — и вот сейчас он рухнет, полетит, беспомощно взмахивая рукавами, в пропасть... Жесткая, словно отлитая из стали, рука сомкнулась на его запястье, продавив толстую тисненую кожу, как тонкий шелк. Резкий рывок вернул ему равновесие, втаскивая на площадку. Все случившееся едва ли заняло одну мяо, а то и меньше, но меньших величин Цзян Ваньинь не знал.       — А-Чэн, спокойнее.       И от этого тихого, всё ещё чуть хрипловатого голоса его словно водой окатило. В самом деле, чего это он? Из-за кучки лающих на траву и облака псов чуть вниз не полетел!       Лучшей им местью будет заключить наконец союз — и полюбоваться на разочарованные рожи падальщиков, которые так надеялись, что что-то всё же случится.       — Брат...       — Идем, брат. Нас ждут.       На жертвеннике, где, по легендам, никогда не проливалась кровь, уже стояли фрукты, чаши с тлеющими благовониями, вино и зерно. И шестеро опустили на каменную плиту по цветку: каждый из приносящих клятву своей личной силой должен был вырастить цветок из семечка.       Белый горный мак опустила грубая рука главы Не, и ни единый лепесток этого нежного цветка не был помят.       Колокольчик горечавки лег следом, бережно уложенный рукой главы Лань — совсем не клановый цветок, да и мало кто знал, что горечавку можно встретить в Облачных Глубинах.       Пион — молочно-белый, с золотистой сердцевиной — уложил рядом глава Цзинь, и на губах его заиграла еще более нежная улыбка, словно вспоминал он что-то невозможно-хорошее.       Цзян Минфэн вынул из рукава колючий, яростно растопырившийся во все стороны синеголовник. Невозмутимо уложил на жертвенник, ни на кого не глядя, особенно демонстративно — на Лань Сичэня.       Два лотоса — бело-розовый и багряный до такой степени, что казался черным — легли последними.       Выстроившись в ряд, сомкнув ладони в почтительном жесте, они принесли клятву, и шесть голосов прозвучали как один:       «Мы шестеро, Не Минцзюэ, Лань Сичэнь, Цзинь Цзысюань, Цзян Минфэн, Вэй Усянь и Цзян Ваньинь, хотя и принадлежим к разным кланам, клянемся быть братьями, дабы, соединив свои сердца и свои силы, помогать друг другу в трудностях и поддерживать друг друга в опасностях, служить Цзянху и простому народу. Не будем считаться, что родились не в одном и том же месяце и не в один и тот же день, — мы желаем лишь умереть в один и тот же день. Пусть Небо станет нашим господином, а Земля — нашей госпожой, и перед ними будут открыты наши сердца! Если один из нас совершит несправедливый поступок или перестанет приносить пользу, пусть Небо и Земля объединятся, чтобы наказать его».       Преклонив колени и совершив два поклона, испив вина, они стали братьями, и с того момента более никто не смел открывать рот, чтобы очернить кого-то из них. Особенно это касалось Ди-цзуньши и Сюэсин Сяня, ведь Завеса Света попросту не пропустила бы того, в ком таится тьма.       

***

      Конечно, Вэй Ину было бы любопытно побывать на празднике чжичжуся, но пять дней — совета и клятвы — выпили все его силы. В Чуньцю, в отстроенное для него Цзян Чэном поместье Фэнхуан Во, куда переселились все те из Вэнь, кто пожелал стать Вэй, в общем, в их новый дом Вэй Ина на мече нес Цзян Минфэн. Сам Вэй Ин мог только сохранять положение стоя и держать равновесие.       — Больше никаких ритуалов для паукодев, — уложив его в просторной, светлой комнате нового, еще пахнущего свежим деревом, немного лаком и воском, дома, строго выговорил Минфэн.       — Ревнуешь, мой феникс? — в ответной улыбке было больше усталости, чем привычной смешливой нежности.       — Да. Если бы не это — сейчас я бы мог наслаждаться твоими поцелуями, а не смотреть, как ты засыпаешь.       Пусть, договаривая тираду, он и боялся тут же осыпаться пеплом, а уши горели нестерпимо, и жар переползал на скулы, шею, лоб, награда была велика: распахнувшиеся во всю ширь глаза, засверкавшие живым серебром, удивленно приоткрывшиеся губы, которые он наклонился немедленно поцеловать.       Ничего такого он не планировал, просто... Спонтанные поступки ему ранее были не очень-то свойственны, но он ведь не был высеченной из камня статуей? Он менялся, как и любой человек, а рядом с Вэй Ином — и подавно не мог бы не измениться.       Однако, как ты ни целуй любимого — сил это не прибавит. И Минфэну пришлось довольствоваться только этим одним поцелуем. Он не собирался оставлять Вэй Ина одного, но тот сам настоял, чтобы он прошелся по дому и поместью в общем, познакомился с тем, где и что расположено: это был вообще-то его второй визит в Фэнхуан Во, а первый был на церемонии наречения нового главы клана, проходившей в маленьком, но уютном новеньком Храме, где стояли таблички с именами родителей Вэй Ина. Дальше него Минфэн тогда не заходил, Храм прятался в зарослях диких яблонь, они цвели и осыпали Вэй Ина своими лепестками — и он совсем засмотрелся и обо всем забыл.       Сейчас яблони уже отцвели, шелестели тихо под легким ветерком темной листвой с серебристым матовым налетом. Цзян Чжань с легкой робостью перешагнул высокий порог Храма и осмотрелся. Кто-то из Вэй, живших в Чуньцю с самого начала строительства, поддерживал порядок и в Храме тоже. Сейчас здесь прибавилось табличек, с разрешения главы, конечно: чуть в стороне выстроились имена всех предков ветви Цзычань Вэнь. Свечи и благовония горели перед всеми, включая Вэй.       В который раз уже за то время, что он знал о потере памяти Вэй Ином, Минфэн подумал, что был один способ вернуть ему хоть крупицу воспоминаний о родителях. Если их души еще не ушли на круг перерождения, они откликнутся. У него даже была маленькая зацепка — такая нужная для «Расспроса» вещь как материальный якорь. Маленькая, на четырехлетнего ребенка, рваная ветхая рубашонка, вышитая оберегами не слишком опытной рукой. Она нашлась вместе с Чуньди в тайнике комнаты Вэй Ина в Пристани Лотоса. Он сам видел, как тот смотрел на эти лохмотья, как касался их дрожащими пальцами. Минфэн не хотел подглядывать, так вышло случайно. И все же теперь он очень хотел помочь любимому вспомнить — или узнать заново — его родителей, просто не представляя себе, каково это: не помнить хотя бы смутно родные лица, голоса, ощущение ласковых рук. У него хотя бы была мать и он помнил ее достаточно отчетливо, каждую их встречу на протяжении трех последних лет ее жизни. По крайней мере, себя он помнил с трех лет, а эти встречи врезались в память очень четко из-за их редкости.       Минфэн зажег благовония, постоял на коленях, мысленно рассказав духам предков о церемонии, поклонился и отправился дальше. Ему в самом деле было любопытно взглянуть на Гнездо Феникса поближе, ведь ему здесь предстоит жить все те годы, что будут отмерены им с Вэй Ином богами.       Он уже был в Чуньцю — этот город ничем особенным воображение не поражал, если б не стена, и вовсе мог бы считаться просто большой деревней. Но через него проходил сухопутный путь из Шеньси в Хубэй, и, хотя водный был намного удобнее и быстрее, трактом тоже пользовались, потому что не все товары можно было перевезти по воде. Тот же скот гнали всегда по суше, и сборщики налогов, чиновники, заклинатели — все предпочитали мерить Цзянху своими ногами, колесами повозок или топтать копытами. В Чуньцю до войны был большой скотный рынок, где можно было купить цишаньских горных лошадей, мулов и ослов, юньмэнских — привычных к топким почвам и узким тропам изящных длинногривых коней и уток-пуховок, мэйшаньских тонкорунных овец и коз. Не самый крупный, конечно, но для трех провинций достаточно известный, чтобы город процветал.       Чуньцю война стороной не обошла, во время нападения на Мэйшань Юй и Юньмэн Цзян через него прошли вэньские войска, после город несколько раз переходил из рук в руки, пока не был сожжен. Люди отстроили дома совсем недавно, многие еще только возвращались, везде слышался стук топоров, молотов и визг пил — город потихоньку рос. Минфэн полюбовался на него с вершины холма, одного из трех, на которых расположилось поместье. Меж холмов раскинулось небольшое, но глубокое озерцо, по краям заросшее багряными лотосами, они еще не цвели, только свежая листва глянцево сверкала под солнцем. Зрелище это стало ему привычно только в последний год — вот эта водная гладь, листья, зонтиками поднимающиеся над темной водой, камыши и осока, шатры ив по берегам, узкие мостки и беседки над водой. Цзян Чэн, отстраивая Фэнхуан Во, постарался сделать его немного похожим на Пристань Лотоса, но основное поместье все-таки возвышалось над озером, и горбатые мостики, соединявшие холмы, вздымались над разнотравьем, а не над водой, а постройки возводились из местного камня и дерева, намного более основательные, чем в Юньмэне с его мягкими зимами. Здесь, на границе с Шеньси, зимы суровее и даже выпадает снег, а озеро наверняка покрывается льдом.       Он не знал, каково здесь будет жить. Если так подумать, то уже в третий раз он сменит место своего обитания и будет привыкать к новизне впечатлений. И он даже не был уверен, когда это случится: он все еще был старшим адептом Юньмэн Цзян. По сути, он обязан был вернуться в Пристань, отвезя Вэй Ина сюда. Но оставить любимого одного Минфэн просто не находил сил. Да и Цзян Ваньинь должен был понимать, что он никуда не уйдёт от Вэй Ина. Так что, скорее всего, он так и продолжит жить здесь.       Минфэн шёл по выложенным диким камнем дорожкам, оглядываясь по сторонам, и представлял, как это будет — считать это место своим домом. Здесь вряд ли приживутся магнолии, да и не хотелось ему напоминаний об Облачных Глубинах. Под окнами главного павильона можно потом посадить хайтан, чтобы в летнюю жару затенял их. Или мэйхуа. Что угодно — он готов принять любое решение Вэй Ина.       Иногда это все еще немного пугало, хотя с того момента, как он вывел для себя эту закономерность, прошло почти три года. Он прекрасно помнил, как ехал на соревнования в Безночном Городе, спрятав в рукав ленту, и обещал сам себе признаться ее владельцу и покорно принять согласие или отказ. Покорно тогда не вышло: дождавшись ухода Вэй Ина из городского сада, он в отчаянном неприятии отказа разбил себе все костяшки о камни, но и это не уняло боли в груди.       Три года... Иногда Минфэну казалось, что с того момента прошла целая жизнь. Да что там, у него даже имя теперь было другое! И тот человек — Ванцзи — казался ему смешным неуклюжим ребёнком. То, что Вэй Ин принадлежал ему, было самым большим счастьем в его жизни, но теперь, после всего пережитого, Минфэн понимал — даже если бы Вэй Ин так и не ответил ему... то, что он дышит, он жив и здоров — уже благословение небес.       Но Вэй Ин ответил. Минфэн помнил этот момент так отчетливо, словно это было вчера. В душной от жары, пропыленной насквозь, пропахшей потом и кровью палатке, он, полубезумный, уже тогда отчаянно сражающийся со своей тьмой, давал ему выбор: бежать или принять все, что он даст. Это «все» включало действительно все: боль, когда было больно ему, страх, когда он задыхался от кошмаров, страсть, которой не давали воли, нежность, в которой топили с головой, заботу — то ожерелье из черного нефрита стало его щитом от тьмы, не дав коснуться ни единой эманации. И оно же не пропускало тогда, в тронном зале Солнечного дворца, пока не рванул, рассыпая бусины, чтобы упасть на колени, подставляясь под Хэйюэ. «Сперва меня, Вэй Ин. Чтоб я ждал тебя у моста Найхэ». Вот что он сказал тогда, глядя в источающие лиловое пламя глаза.       И год после этого, пока Вэй Ин не проснулся, ощущался именно так — бесконечным ожиданием. И неважно, где приходилось ждать: в палатке временного лагеря, в Пещерах Смирения Гусу Лань, в лекарских палатах Пристани Лотоса... Цзян Чжаню казалось, что часть его заснула вместе с Вэй Ином, и только теперь, когда тот наконец-то встал на ноги — и первым делом, конечно, бросился помогать окружающим, а не заботиться о себе, — он тоже проснулся, смог дышать полной грудью. Мог позаботиться о Вэй Ине сам.       Он развернулся и бегом, в кои-то веки ничуть не думая о приличиях и правилах, бросился к кухонному дворику. Забота — это взять и приготовить для любимого суп, который полгода учился готовить у цзецзе Яньли. Все равно выходило не так — это угадывалось по тому, как Вэй Ин принюхивался, чуть удивленно приподнимая брови. Но это было закономерно, он, Чжань, не был его шицзе. «Просто представь, что кладешь в котел не мясо, батат и корни лотоса, а свою любовь, свое желание позаботиться, свое беспокойство за любимого человека», — говорила старшая сестра. Именно это он и делал. И будет делать.       Готовка, кстати — ещё одно, что пришло в его жизнь вместе с Вэй Ином. В Облачных Глубинах ни ему, ни Сичэню никогда не приходилось заниматься простыми хозяйственными делами вроде той же готовки, стирки и прочего быта, и в первое время, когда он сбежал из ордена на войну, ему было сложно. И немного удивительно, как легко справлялся с подобными вещами сначала Цзян Чэн, а потом и сам Вэй Ин.       Сейчас он был очень рад, что научился этому — он мог готовить для любимого самостоятельно, мог заботиться о нём, не подпуская к этому делу посторонних.       Пару сяоши спустя он вернулся в их комнату, неся поднос с едой. Вэй Ин еще спал, и он, поставив свою ношу на столик, сел на колени у кровати, осторожно забирая в ладони свесившуюся с постели руку любимого. Теплая. Он еще помнил, как согревал ледяные пальцы насквозь отравленного тьмой Вэй Ина, но сейчас они были теплые, даже горячие — сквозь тонкую кожу запястья ясно чувствовался ток истинной ци и жар растворенного в крови пламени.       Прикосновение, видимо, всё-таки разбудило Вэй Ина — иногда они оба всё ещё спали слишком чутко, — так как ладонь в его руке на миг напряглась, а после горячие пальцы переплелись с его.       — А-Чжань, — не открывая глаз, едва слышно прошелестел Вэй Ин, и губы его сложились в мягкую улыбку. — Мой А-Чжань. Я долго спал?       В вопросе послышалась тревога: Вэй Ин каким-то невероятным образом чувствовал, что время, когда они не спят вместе, становится для него, Минфэна, ожиданием пробуждения.       — Недолго, — он коснулся кисти губами, успокаивая без слов. — Я прогулялся по поместью. И зашёл на кухню — тебе стоит поесть.       — Нам обоим стоит. Поможешь встать?       Это тоже удивляло: способность признавать слабость, свою и чужую. Способность довериться и принять помощь. Минфэну приходилось для этого себя ломать, и он старался научиться у любимого так же доверяться. Не думать, что твоя слабость может принести кому-то неудобство. Не только принимать помощь — но и просить о ней, не стыдясь, что не можешь сделать что-то сам.       Они пересели за маленький столик, и Минфэн принялся снимать с блюд крышки. Вэй Ин радостно потянул носом, хватаясь за палочки.       — Мой любимый суп!       Опустошили они все принесенное достаточно быстро, что выдавало с головой степень голода, подтверждая способность Вэй Ина чувствовать состояние своего партнера. Это уже даже не смущало, только наполняло теплом и заставляло что-то внутри тихо тренькать, как будто забота Вэй Ина задевала тонкие струны, натянутые между ребер.       — Очень вкусно получилось, А-Чжань. Шицзе, должно быть, гордится таким способным учеником?       Минфэн уронил палочки, которые как раз складывал обратно на поднос.       — Она говорила, что у меня получается неплохо. — Он отвернулся, пытаясь скрыть горящие уши, и продолжил убирать со стола.       Это тоже было новым в его жизни — то, что им кто-то может гордиться. В Гусу Лань то, что он был лучшим, непревзойдённым Нефритом — было данностью. Это была его обязанность, долг перед кланом — и никто не считал нужным выделять его достижения иначе, чем достижения всего клана. Только Сичэнь иногда, но его самого воспитывали так же, и он на многое не обращал внимания.       А теперь его хвалили и им гордились только за то, что он приготовил вкусный суп. Смешно.       — У тебя замечательно получается, А-Чжань. Так же вкусно, просто у твоей любви немного иной вкус.       Вэй Ин поймал его руку, переплел пальцы, потянул к себе, заставляя оторваться от уборки и посмотреть на себя.       — Спасибо, А-Чжань. За все, что ты для меня делаешь. Одно слово не может выразить все, что я чувствую, и одно «Прости» не сможет передать, как я сожалею о боли, которую тебе причинил сам или другие по моей вине.       — Между нами не должно быть места для «спасибо» и «прости». Я не сожалею ни о чём, и мне нечего тебе прощать. Мне не нужна благодарность — всё, что я делаю, я делаю не ради неё.       — А ради чего, мой свет? — Вэй Ин забрал себе и вторую его руку, придвинулся так, что обе ладони Минфэна оказались прижаты к его груди, и в них отдавались слегка частящие удары сердца.       — Мне... нравится. Нравится наша жизнь. Нравится заботиться о тебе и делать тебя счастливым.       — А-Чжань... Я так много разрушил в твоей жизни...       — Что же? Ошейник с тремя тысячами шипов внутри? Клетку, в которой меня запирали на сотни замков?       — Но...       — Ты стал маленьким камешком, который стронул лавину. Но если бы не она — смог бы я стать свободным? А сюнчжан? А еще столько людей вокруг?       — Значит, я все делал... правильно?       Минфэн впервые видел Вэй Ина без его брони, без многочисленных масок и улыбок. Когда-то он хотел его таким увидеть. Что ж — теперь нужно было смотреть и запоминать: вот он, твой феникс, с сердцем нараспашку, бери и твори что хочешь.       Хотелось обнять. Поддержать ослабевшие крылья и помочь их расправить в полную ширь. Позволить просто лететь вперёд, так высоко, что ни один из жадных до огненных перьев охотников не дотянется.       И Минфэн обнял его, шепнул на ухо:       — Да.       

***

      Судя по тому, что Минфэн прилетел в Пристань Лотоса только через четыре дня после церемонии на горе Юньшань, брату пришлось его достаточно долго уговаривать соблюсти все традиции. Ну, или самого себя — отпустить ненаглядного А-Чжаня, что скорее всего было более верно.       И все-таки он не удержался, ядовито хмыкнул:       — Я уж думал, мой старший адепт пропал и снова придется перекапывать Цзянху по камешку.       — Не пропал, — выражение лица Минфэна слегка изменилось, и Ваньинь тут же пожалел, что вообще про это вспомнил. — Не хотелось уезжать.       — Прости, — Цзян Чэн сжал его плечо, — и я понимаю, что тебе лучше было бы оставаться рядом с ним. Но на Гнездо Феникса сейчас направлены все взгляды, и нужно создать хотя бы видимость приличий.       — Глава Цзян, — Минфэн отступил на два шага, почтительно поклонился, и Ваньинь понял: начинается официоз. С чего бы оно?       — Глава Вэй передал вам это.       Мешочек цянькунь был зачарован на открытие личной ци, Ваньинь хмыкнул: с чего бы такая секретность? Но все же вычертил печать, и завязки распустились сами собой. Внутри обнаружилась сперва небольшая коробочка, изящно украшенная резьбой. Сердце чуть дрогнуло, он прикусил губы, чтоб не рассмеяться. Ах, дагэ! Дальше шел бамбуковый футляр, покрытый алым лаком, под которым мерцали золотым узором перья феникса. Алый же шнур украшала подвеска со «счастливым» узлом и золотой кистью.       — Ай-я-а, ты только взгляни, Минфэн.       На его лице проступило сначала недоумение — видимо, Усянь хотел сделать сюрприз и мешочек собирал без него, — а после и потрясение, когда он опознал вынутые из него предметы. Цзян Чэн не удержался и решил подразнить Чжаня ещё немного:       — И кому же выпала честь получить первое письмо, как думаешь?       Это было так забавно: он уже привык видеть на этом лице отголоски эмоций, но, пожалуй, настолько ярко они выражались очень редко. А уж как покраснели уши! Можно ночью и фонари не зажигать — будут светить ярче.       — Пожалуй, открою. И даже вслух прочту. Должно же в письме быть описание всех достоинств «невесты», да и «жениха» тоже.       Цзян Чэн приосанился и начал громко, с выражением зачитывать:       — «Глава клана Вэй, Вэй Усянь, пишет Главе клана Цзян, Цзян Ваньиню, с просьбой рассмотреть моё предложение о браке между мной и Цзян Минфэном, членом клана Цзян», — и покосился на Цзян Чжаня. Тот всё ещё стоял глазами в пол и светил ушами. Ваньинь продолжил читать. Сдерживать смех становилось все труднее с каждым пассажем.       — Мне так жа-а-аль, — простонал он, когда сил на это уже не осталось. Осел на скамью и уткнулся лицом в локоть, задушенно всхлипывая от рвущегося наружу хохота.       — Чего жаль? — Цзян Чжань смотрел на него большими от ужаса и смущения глазами, а румянец всё-таки чуть-чуть переполз с ушей на шею. Цзян Чэн не удержался и всхлипнул ещё раз.       — Тебя мне жаль. Да присядь ты, не маячь.       Ваньинь утер глаза от навернувшихся смеховых слез, продышался и уже серьезнее заговорил:       — На самом деле, А-Сяня учили многому. Но это все больше касалось телохранительства, оборонно-военной тактики и стратегии, его учили управлять тренировками адептов, распределять обязанности на Ночных охотах и во время осады, всему, что касалось боевой части управления поместьем. Он должен был стать при мне не только Тенью, но и помощником. Что-то — деньги, прибыль и траты — мы проходили вместе, но только потому, что это мне было скучно постигать одному, и я не считался с его усталостью и требовал внимания к своим нуждам. Потому я не знаю, насколько он в этом силен, помнит ли эти уроки. Многому нас просто не успели обучить, но меня-то с семи лет натаскивали, как наследника. Так что мне действительно жаль — тебе придется взять на себя большую часть дел по управлению поместьем. Если, конечно, ты сам в этом силен. А смешно мне было потому, что А-Сяню было бы проще написать поэму в стихах о тебе и твоих достоинствах, чем изобразить что-то официальное. Этот образчик чиновничьего языка я сохраню для потомков.       На лице Минфэна ясно виднелось облегчение — он, видимо, успел уже надумать себе каких-то ужасов, и Ваньинь даже знать не хотел, каких именно.       — Ты что же, думал — я не дам согласия? Забыл уже, что я тебе еще в Безночном обещал? Замотать в красное и передать с рук на руки!       Минфэн застонал и, как тогда, в палатке, спрятал лицо в ладони.       Но на этот раз они оба знали: все это сбудется. И уже очень скоро.       

***

      С момента, как Сичэнь заявил на совете клана о том, что усыновляет Лань И и объявил имя своего спутника на стезе совершенствования, прошла неделя. Неделя абсолютного затишья, и даже Яо непонимающе разводил руками: он не замечал никаких шевелений среди старейшин. Хоть на самом совете крику было много, и это действительно был крик — негодовали даже те, кто не был замешан в похищении брата, особенно негодовали старейшины-женщины, кроме Лань Мэйню. Она же весь балаган и прекратила только одним своим видом, когда поднялась и обвела крикунов таким взглядом, что они просто попадали на свои места.       — Есть силы и стихии, что неподвластны даже самому сильному заклинателю. И есть предначертанное, что произойдет, беги от него, кляни или отрекайся. В линии крови Лань Аня с самого основания клана Лань таковым предначертанным было, есть и будет нахождение своего спутника. И кем он будет — не имеет абсолютно никакого значения. Потеря спутника, отказ от него, насилие над ним в первую очередь пагубно сказываются на самом Лань. В чистой линии наследования остался только нынешний глава клана, — старейшина коротко кивнула, и Сичэнь поклонился ей. — Но усыновление Лань И, как наиболее близкого к этой линии ребенка, решает проблему с передачей наследования. Какое же право имеете вы все лезть туда, куда вас не просят? Напомнить, что было с Лань Минем? С Лань И? С Лань Шеньяном? С Лань Ванцзи? Все, кроме последнего, не прожили долго и кончили плохо. Ванцзи, умница, отыскал в себе силы сбежать, а мы все потеряли талантливого юношу, который не раз еще мог бы прославить клан и орден, но теперь будет прославлять чужой, в котором его приняли в семью. И это все — ваша вина. Довольно споров и попыток надавить. Я запрещаю, ибо запрещают духи предков!       Тогда же старейшина Мэйню объявила о своем уходе в длительную медитацию и о том, что входа на Сычжичжу не будет никому около года. Совету оставалось только смириться. Но смирились ли они на самом деле? Сколь бы талантливым Яо ни был, он все же не мог быть во всех местах одновременно, а потихоньку создаваемая им сеть информаторов была еще слишком мала, да и сетью как таковой ее называть было рано. Приходилось признать, что без старейшины Мэйню они подобны слепым котятам. И надеяться лишь на свою удачу и благосклонность ее богини.       Яо уже рассказывал Сичэню о том, как эта капризная богиня его «любит» — сперва пнет побольнее, потом приголубит. Сичэнь очень надеялся, что не понадобится ни одно, ни второе, что все будет хорошо... Он каждый вечер зажигал в Храме благовония и молил предков об этом. Но, видно, не судьба ему была вымолить легкую и беззаботную жизнь для них с Яо.       В этот вечер они возвращались с ужина вместе. В кои-то веки глава клана сподобился прийти в танши, разделить трапезу со всеми. И — удивительное дело! — ему было как-то чересчур неуютно в гробовом молчании, нарушаемом только постукиванием палочек, ложек, шорохом одежд. Никто не проронил ни слова, даже совсем юные ученики не пытались перешептываться, прикрываясь рукавами. Аппетит у Сичэня немедленно пропал, но он заставил себя поесть. Ровно то же самое делал сидящий рядом Чуньяо. Оба опустошили свои пиалы почти одновременно, поднялись и вышли.       — Глава Лань...       — Знаешь, А-Яо, я разрешаю тебе не есть в танши.       Яо улыбнулся и поклонился на ходу... Сичэнь едва успел его поймать за руку, когда Яо, споткнувшись на ровном месте, чуть не полетел носом в каменные плиты дорожки.       — А-Яо?       — Г-глава, простите, что-то я не чувствую ног...       — А-Яо!       Юноша осел у него в руках, глядя огромными, растерянными глазами.       — Я же ел вместе со всеми... Как они смогли?..       — Яо, какие симптомы?!       — Ноги... онемели, руки немеют, пальцы не чувствую... Холодно, словно по венам бежит... Дышать... — Яо выдохнул последнее слово и открыл рот, пытаясь вдохнуть воздух, и не смог. Все его тело обмякло, словно обморочное, но взгляд оставался ясным, в нем светились понимание, сожаление и горячая, обреченная любовь.       — Нет, Яо, нет!       Сичэнь узнал яд: «Ветер стихает, воды прекращают бег». Не самый медленный, не вызывающий боли, но парализующий всю мускулатуру. Онемение всегда начиналось с конечностей, в последнюю очередь затрагивая сердце. Противоядия от него не было. Надежды для него не осталось. В сердце разлилась слепящая боль, подломились колени, он рухнул на камни, обнимая Яо, словно этим мог вернуть его.       — Нет, Яо... любимый, нет... Не оставляй меня!!!       Словно в ответ на этот крик, на последнее слабое биение сердца от правой руки Яо заструилось ослепительное лиловое сияние, облекая все его тело словно язычками пламени, но они не жгли руки Сичэня, а после и вовсе впитались, растворились в теле. И через несколько мгновений из груди Яо вырвался уже не лиловый — грязно-серо-зеленый шар, разделился на шесть поменьше, которые разлетелись в разные стороны. Но за ними Сичэнь уже не следил — только за тем, как судорожно приподнимается грудная клетка, как подрагивает кадык на шее, кончики пальцев, ресницы...       — Яо...       Невозможно! Но... он знал одного человека, который следовал девизу взрастившего его ордена и достигал невозможного.       — А-Яо!       Затуманенные слишком близко подошедшей смертью глаза наконец открылись.       — Хуань... гэгэ...       — Ты жив, жив, жив!!! Ты жив, Яо...       Сичэнь не мог больше ничего сказать, только повторять это «жив» и пытаться поверить, что все обошлось. О том, что снова — в который раз — остается в неоплатном долгу перед Вэй Усянем, он пока старался не думать.