或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      Новый день для Лань Мэйню начался с дикой головной боли, не дававшей сосредоточиться на течении ци и унять себя, и возмущенного шипения подруги, с тихим цокотом коготков по полу сновавшей рядом.              — Сянь-эр, не нуди... — простонала старейшина, чувствуя себя на все свои три сотни лет.              — Ню-цзе не послушалась моего совета, — ядовито отозвалась чжичжуся, поднося к ее губам чашку с водой, — и кто этой цзецзе теперь диюйский демон?              — Вэй Усянь, конечно! — напившись, Лань Мэйню откинулась на постель, прижимая к лицу прохладную влажную ткань, стянув ее со лба.              — О, будто Хуньюэбайжи силком вливал в тебя вино, сестра!              Старейшина только неопределенно хмыкнула.              Нет, малыш Вэй силком в нее вино, конечно, не вливал. Он просто пришел к ней, чтобы поделиться радостью: у его сяоди родился первенец, и он, кажется, фонтанировал чувствами больше, нежели сами его родители, попеременно то искрясь улыбкой, то проливая счастливые слезы, то восхваляя свою невестку, то умилительно перечисляя, какие у его чжицзы пухленькие ручки и ножки, а какие глазки, а какой носик, а как громко он кричит... Мэйню не в первый раз сталкивалась с подобным за свою долгую жизнь, но, кажется, впервые это был заклинатель такой силы, да еще и обладатель цзюнь-ци, шибавшей по разуму сильнее тарана по крепостным вратам, особенно тогда, когда от избытка чувств этот заклинатель терял свой постоянный контроль над ци.       Неудивительно, что сперва ее опьянила эта сила, а после... А после он, немного смущаясь, достал из рукава черную бутыль, расписанную алыми лотосами, и предложил ей пригубить специально к рождению наследника Вэй сделанное вино.       И — нет, вино было не очень крепким, а очень даже приятным, с нежным привкусом лотосовых орешков и груш... Да и выпила она не так уж и много... Ведь немного же?              Сисянь насмешливо фыркнула:              — Ню-цзе вылакала вместе с Хуньюэбайжи всю бутыль.              Лань Мэйню тихонько застонала. Всю бутыль! Да она была...       

***

      ...в ленточку. Она была пьяна в ленточку, когда делала это!       Лань Мэйню было стыдно смотреть на дело рук своих, но и отвести взгляд она не могла, и дело было вовсе не в непристойности вытканных шелком на шелке картин. Дело было в том, какой силы и смысла заклятья ее пьяный разум в эти картины вложил!       Лань Мэйню несла на себе несколько обетов, определявших ее жизнь долгие годы. Первый — о ее активном невмешательстве в жизнь клана, из-за которого она вынуждена была так долго смотреть, как зарастают священные горы сорными травами. И хвала всем богам и духам предков, что среди глупых кролей все же народился (не без сторонней помощи, увы) белый тигр, сумевший выполоть сорняки и очистить источники.       Второй — о запрете скрывать результаты своего труда, что бы они ни несли в себе. Лань Мэйню имела право лишь сжечь то, что сотворили ее руки, но жечь этот гобелен... она не хотела. В конце концов, он не нес в себе проклятий, только благословение.       Стыдно, конечно, было. Но не так уж и сильно. Оказывается, она еще отлично помнила те весенние книжки, что время от времени протаскивали в обитель праведности приглашенные ученики. Особенно хорошо — недавние, всего-то четверть века назад виденные, авторства того, кто нынче звался Хуалун-цзюнь и был весь такой серьезный Верховный заклинатель. Очень уж хороши у него были иллюстрации в тех книжках. В вытканных на гобелене парочках узнавались те самые картинки.       Соответствующим оболочке вышло и содержание. Хоть даже и будучи «в ленточку», Мэйню заклинала на совесть. Благословение на многочадие, да сплошь на детей мужеска пола, вышло таким, что его сила ощущалась даже на расстоянии. И могла повлиять, при должной длительности воздействия, даже на ее собственное тело, давно уже вышедшее из чадородного возраста. А уж как оно повлияет на любую женщину в этом самом возрасте — Мэйню могла предсказать с легкостью: после нескольких дней рядом с гобеленом первое же соитие женщины и мужчины повлекло бы за собой зачатие!              — Сестра уже решила, кому отдаст это... произведение? — деликатно напомнила о проблеме Сисянь-эр.              Лань Мэйню только вздохнула. Если бы у главы клана была супруга, она не колеблясь всучила бы свой «подарочек» ему и приказала повесить в спальне. Но у Лань Сичэня был супруг. А сам Сичэнь вряд ли отнесется благосклонно к наличию в супружеской спальне подобного украшения — он не ханжа, но в ханьши иногда убираются слуги, а правило о сплетнях молодой глава сам вымарал из свода за очевидной его бессмысленностью.              И все же, спустя полсяоши раздумий Лань Мэйню придумала, кому можно безбоязненно подсунуть этакой подарок с подвохом.       

***

      — Сама старейшина Лань Мэйню? — удивленно и почти благоговейно коснулся свертка в красной бумаге Вэй Юань.       — Ага, я тоже удивился. Но от подарков хозяйки Сычжичжу не принято отказываться, она никогда не дарит что-то простое. Чувствуешь же, как от свертка тянет ци?       Юань кивнул и принялся разворачивать подарок. Фэнь спустя они вместе с супругом могли поспорить цветом с его оберткой.       — Она приказала повесить в спальне? — слабым голосом уточнил Юань.       — Мгм.       — В нашу спальню больше не войдет никто и никогда, пока там будет висеть это... этот... подарочек! — решительно постановил Вэй Юань.       Лань Цзинъи был с ним совершенно согласен.