Экстра 5. Глоток вина
17 февраля 2026 г., 22:11
Вэй Лю не любила пьяных. Наверное, это тоже было приветом из детства, которого она не помнила. В ивовых домах ведь редко какой гость остается трезвым, за это девиц могут и наказать: не напоила гостя — не принесла дополнительного дохода заведению. Так что наверняка в своем детстве Лю вдоволь навидалась пьяных скотов всех мастей.
В Чуньцю Вэй чрезмерное винопитие тоже было не в чести: целителям и мастерам-артефакторам не рекомендовалось затуманивать сознание. Хотя ифу слыл известным ценителем вин, да и собственная винодельня у них была тоже, ею заведовал отец шиди Юаня. Старшим ученикам разрешалось пить вино в праздники, взрослым и вовсе ничего не запрещалось сверх разумного, но никто никогда не напивался до свинского состояния. Однако Лю не единожды видела пьяных на улицах Чуньцю и прочих городов и деревень, где бывала во время Ночных охот, и понять, что этот вид ей противен, смогла быстро.
Сама она до сих пор ни разу не притрагивалась к вину. Даже во время фестиваля Драконьих лодок, когда традиция велит испить сюнхуан, ей, словно ребенку, лишь рисовали на лбу знак 王 реальгаровой эссенцией.
Но теперь, когда Вэй Чжун стала не просто взрослой, но и прошла последнее ученическое посвящение Тени, знаменующее ее готовность встать за плечом избранной госпожи, ифу постановил: Лю должна научиться пить вино, не пьянея, контролируя свое тело и сознание даже в таком состоянии. Умение для Тени немаловажное, не всякий ведь будет знать, что она — Тень. А человек, отказывающийся от вина, воспринимается совсем иначе, чем пьющий, пусть даже немного.
Вначале ифу, конечно, обучил ее хитростям и трюкам, позволяющим лишь сделать вид, что пьет, испарив из чарки вино; незаметно сплюнуть, набрав его в рот, одновременно прогоняя ци через тело, чтобы убрать воздействие того, что успеет попасть в кровь. Но до этого дня Лю тренировалась лишь с водой, не рискуя использовать вино без присмотра ифу. И когда он пришел с маленьким кувшином, в которых хранили и продавали их местные вина, Лю поняла: сегодня.
Внутри зародилась дрожь, как всегда перед чем-то неизвестным. На крохотную чарку из полупрозрачного нефрита она смотрела, словно видела в отражении змею.
— Чжун-эр, расскажи мне сперва, чего ты боишься, — ифу опустил свою горячую ладонь на ее кисть, слишком крепко сжавшую нефрит, и это прикосновение словно заземлило Лю, позволило ей ощутить размывшиеся от страха границы тела, вслушаться в ток собственной ци и собраться.
— Не справиться, ифу. Эта глупая дочь боится не справиться.
— Но сегодня тебе и не нужно, — ифу сжал пальцы, усмехаясь. — Сегодня ты лишь познакомишься с вином и испытаешь на себе его действие. Тренироваться противодействовать ему мы будем позже. Нельзя победить врага, не зная его. А узнать невозможно, лишь глядя на него. Здесь один глоток, большего тебе пока не нужно. Думай о вине, как о новом сорте чая, пробуй его так же. Оцени цвет, запах, плотность, запомни, как вино выглядит, омывая стенки чарки. Омочи в нем губы и оцени вкус, и лишь после пей.
Послушно исполнив приказ ифу, Лю наморщила нос от запаха, в котором приятные фруктовые ноты перебивал другой, неприятный и резкий. Но сдержалась, позволила жидкости коснуться губ. Осторожно слизнула с них влагу, снова поморщилась:
— Горько, ифу. Отчего люди пьют то, что не вкусно и не приносит пользы?
Он ласково потрепал ее по косам, хмыкнул:
— Причины разные у всех, а цель одна: дурман. Уход от реальности на краткое время. Ловушка для слабых душ, ведь в дурмане не больно, не страшно или не грустно, но ненадолго. И когда возвращается реальность, становится еще хуже, и человек стремится вновь вернуться в дурман. А его с каждым разом нужно все больше и больше… Вино из подобных отрав не самая опасная, не самая сильная, для совершенствующегося и вовсе не опасна, если знать меру и как избавиться от последствий. Но все равно дурман. Потому я хочу, чтобы ты знала, каково оно на вкус и как действует. Укус одной осы — ничто, но улей потревоженных ос может убить даже тигра. Один глоток вина — это лишь капля отравы, но им так же можно упиться насмерть. А еще в вине с легкостью маскируются некоторые яды, так что тебе нужно будет научиться определять их с одной капли. Но это позже. Теперь пей.
Лю выдохнула и влила в себя весь глоток вина. А больше она ничего не успела, с головой нырнув во тьму.
***
Это было ожидаемо, но Вэй Ин все равно немного нервно дернулся, чтобы поймать дочь и не дать ей приложиться головой о стол. Что же, его догадки были подтверждены только что примерно наполовину: как любой ученый муж и исследователь, он все же хотел большего, но артефакт, дававший бы полную гарантию расшифровки родства, пока готов не был, и он не знал, сможет ли добиться желаемой точности, или это все же останется на долю будущих мастеров-целителей. Их дочь несла в себе половину крови старшей ветви Лань. И, если он еще не выжил из ума, и утащенная у всех вокруг память не имела искажений, то кровь эта была кровью Лань Цижэня, гореть ему в Диюе вечность, лицемерному старому козлу. Значит, это именно в ланьской крови таился корень тех странностей, с которыми с переменным успехом боролся Минфэн, и которые ему пришлось очень кропотливо и осторожно выглаживать воспитанием и обучением Лю-эр. В старшем, Сичэне, тоже порой проглядывало это, так что да, виновна была именно кровь Лань. И как же теперь ему извернуться, чтобы обучить его маленькую Вэй Чжун тому, чему он, несомненно, должен был ее обучить? Размышляя, он все еще держал дочь на руках, чутко отслеживая ритм ее дыхания и дрожь ресниц. Если он не ошибся, то Лю-эр скоро проснется, но отнюдь не протрезвеет, и его задачей, как хорошего отца, будет удержать ее от пьяных выходок. Это мужчинам спускали любые сумасбродства в подпитии, для юной девы же подобное стало бы несмываемым пятном на репутации. Что уж говорить о Тени. Он и в этом был прав: не сгорела бы и палочка благовоний, как Лю распахнула глаза, для стороннего наблюдателя они казались бы совершенно трезвыми, но Вэй Ин сторонним не был. Его малышка Лю была пьяна в прах. И вино в ее крови снимало все ограничения и осознанные запреты, потому что, остановив взгляд на его лице, она вдруг широко улыбнулась: — Баба! Баба, я так тебя люблю. Ах, как жестоко с его старым сердцем! Разве можно было говорить вот такое без предупреждения? Он слушал бы вечно, даже если бы от этого его глупое сердце болело. — И я тебя люблю, Лю-эр, — голос сорвался, охрип, а в глазах стало горячо и мокро. Вэй Лю вдруг скуксилась и всхлипнула: — Баба, я ведь и Цзян-шифу люблю! Вэй Ин принялся гладить ее по косам, лихорадочно думая, что сказать, что сделать? Лю-эр была такой замкнутой с Минфэном, такой церемонной, что даже сейчас не называла его иначе чем «шифу», а он видел: хотела! Может быть, не так, как его, может быть, хотя бы «ифу»? Или — ну вдруг? — ему досталось бы исполненное благоговения «фуцинь»? Ах, сколько же таила в себе его девочка, словно пугливая жемчужница в самой глубине мантии! Он знал, знал, что там — самая драгоценная ее жемчужина, ее искренние чувства. И… может быть, сегодня был как раз тот день, когда этой крепкой ракушке предстояло приоткрыть створки не только для него? — Лю-эр, отчего тогда тебе не сказать ему об этом? Самое главное сокровище для нас — это любовь наших младших, но как узнать, что оно у нас есть, если они его так сильно прячут? — Баба, я скажу! — Лю-эр дернулась встать, и вышло у нее почти так, как у его любимого А-Чжаня: с привычной грацией и стремительностью, чу-у-уточку подпорченными тем, как ее шатнуло и повело, так что он приобнял дочь, направляя, безуспешно пытаясь подавить широченную улыбку. Кажется, сегодня его возлюбленный муж сможет воочию увидеть, как выглядит, когда, потакая его озорному желанию, испивает пару глотков вина. Когда они вошли в домашние покои, где Минфэн привычно готовился к занятиям с учениками, перебирая записи музыкальных заклятий, Вэй Лю сперва оглянулась на Вэй Ина, словно внезапно оробела, и он подтолкнул ее вперед, успокаивающе улыбнувшись: — Давай, Лю-эр. И замер, прислонившись к стене, с умилением наблюдая, как их дочь садится на колени напротив Цзян Чжаня, тянется к нему, словно выпрашивая ласку, как возлюбленный супруг, не задумавшись и на миг, берет ее тонкие ладони в свои. Это словно прорвало плотину, и Вэй Лю, захлебываясь от чувств, заговорила, рассказывая, как сильно она любит своего прекрасного и возвышенного эр-ифу, и как долго она хотела, но не решалась сказать ему об этом, потому что он такой! Такой! Волшебный, как небесный дракон! И она, Вэй Лю, никак не могла решиться назвать его а-де, и что, хотя она очень хотела быть похожей на бабу, она и на а-де тоже хотела быть похожей, и не знала, как это совместить. И что она не хотела бы, чтобы он обиделся, что она выбрала все-таки бабу в качестве эталона, потому что и на него она тоже равнялась, как могла… Сумбурная речь закончилась тем, что драгоценный супруг притянул их дочь в свои надежные объятия, словно она все еще маленькая девочка, принимаясь укачивать и успокаивать тихими, едва разборчивыми уверениями, что он не в обиде и рад, что Лю-эр наконец решилась. Ее головка склонилась на его плечо, словно у обессилевшего птенца, и уже совсем скоро Вэй Лю снова крепко спала. Вэй Ин не мог прекратить широко улыбаться, встретившись взглядом с ошарашенным и едва не оглушенным свалившейся на него лавиной чужих эмоций А-Чжанем. — Вэй Ин. Она… пьяна? Вэй Ин хихикнул и кивнул. — Это… Этот… Я выгляжу так же, если выпиваю вино? — О, баобэй, ты выглядишь, словно шкодливое дитя, которого долго-долго держали в узде, а потом дали волю творить, что вздумается. И дитя это творит с тем самым серьезным видом, к которому привыкло, и лишь алые-алые ушки выдают его. — Вэй Ин! — уши Минфэна и сейчас заалели от смущения. — Думаю, ты уже догадался, что по крови наша яннюй тебе приходится на самом деле танмэй. Но это больше не имеет значения, потому что она — наша дочь. Минфэн сделался серьезен, словно идущий в бой, кивнул, крепче прижав спящую Лю-эр: — Вэй Ин прав. — Я всегда прав, муж мой, — шкодливо усмехнулся Вэй Ин, но на сей раз никаких возражений не последовало, лишь еще один очень серьезный кивок. Он подошел, чтобы забрать Вэй Лю из рук Минфэна, намереваясь отнести ее в комнату и оставить под сигнальным заклятьем, чтобы знать, когда она проснется. Но своевольный муж не отдал, поднялся сам, сам же и нес, куда яснее слов показывая: ни единое слово из речи Вэй Лю не миновало его сердца.
