Послушница.

3 года назад

Подрясник противно прилип к телу, облегая невыносимо колючей тканью к нежной и бледной коже. Волосы, цвета ржавчины на вымокших под постоянными дождями машинах, то есть рыжие, умело охвачены сморщенными от старости руками одной из Монахинь. —Жизнь монашествующей сестры — жизнь по послушанию. Послушание — добровольная жертва сестры своим греховным «Я», бескровная жертва, которую приносит сестра на алтарь Божий. Строится послушание на доверии к сестре, игумении, духовнику. Не внешняя строгая дисциплина, но внутреннее стремление во всем исполнять. — Её голос словно иглы вонзились в мой мозг, почти сразу сознание начало их отторгать. Ломанный годами голос этой женщины словно скрежет бил по моей выдержке. —Звать меня Анфима, буду помогать тебе обустроиться и свыкнутся со всем. —Я здесь не надолго. — Это мой голос? Я до боли и приторной крови закусила губу, оттого насколько хриплым и тихим он оказался. Голосовые связки будто разодраны в клочья, разодраны огромными собаками и их острыми клыками. Ах, я же кричала, на коленях умоляя оставить меня дома или отвезти к бабушке в Грецию, но явно не сюда. «Я здесь не надолго.» — Эхом прошлось словно молния по ясному небу в моем подсознании. Прошлось настолько разрушительно, что мне вдруг показалось, что я не верю в эти слова. Я вынула из-под одежды свой крестик. Разве такое дозволено? Невиданная напыщенность, ах. Чистое золото, задекорированное кучей бриллиантов по окружности. Таким и убить кого-то можно. Он словно обжег мою руку, отторгая такую ужасную хозяйку, что так нелепо отрицает существование всех высших существ. Мне вдруг поплохело, удушье окатило слабую меня словно огромным тайфуном, пытаясь снести напрочь с ног. И этот тайфун имеет такую стальную хватку... Кажется, я давно не ела и не спала, — организм работает на износ. —Пойдём. — Двери комнаты скрипнули, как и половицы оповещая о том, что день только начинается и мне придётся стерпеть что-то похуже. Влажный воздух просачивал свои щупальца сквозь кожу, больно опекая. Ссадины, гематомы, царапины — всё вдруг разом начало невыносимо печь. Ноги стали такими ватными, а почва под ними вдруг исчезла. Будто православный воздух отторгал уже послушницу, что так нелепо отрицает существование всех высших существ. Пальцы затряслись и я судорожно пыталась спрятать это в полах подрясника. Кучки женщин шли в разброс, словно в муравейнике, в какую-то часть храма, о которой я, естественно, ничего не знала. Как только моя нога утонула в этом помещении, меня окутали кучи запахов; хозяйственного мыла, воска свечей, затхлых половиц, сырости и плесени. Они врывались в мой нос, победно вызывая головокружение. —Слава Тебе Боже наш, слава Тебе Всяческих ради. — Монотонный голос утопил в пучине несвязных мыслей, что с каждой секундой воротились всё в больший клубок. Начало Полунощницы. Пол казался сырым, мягким словно вата, казалось, что он прогибается под моим невероятно маленьким и хрупким телом, в сравнении с этим зданием. Он поглощал меня всю без остатка. Здание было белым, или казалось таким, некоторые его участки были мраморными, или опять же, казались такими, по стенам висели или были нарисованы иконы, от которых перехватывало дыхание. Они, своими четко прорисованными глазами заглядывали прямо в душу. Раздевали, рассматривая все шрамы. Потрошили все тайны, которые так яро хочется скрыть не только ото всех, но и от себя. Огромные колоны, возможно у подножья и у стыка с потолком были позолочены, они придавали этой части монастыря небывалой величественности и высоты. Будто чем выше здание, тем проще высказать свои молитвы так громко, что их услышит Господь. Но, главное ведь, чтобы Бог не услышал и исполнил твои желания, а именно самому поверить в силу своих слов? Делать что-то для того, на что молишься? Эта святая бредня изнемогает остатки предрассудка. Я словно в тумане, ведомая кем-то шла в здание на трапезу. Ноги еле держали изнеможённое тело. Будто Полунощница прямо-таки истязала меня, высосала всю энергию, оставляя лишь оболочку тела. Ноги были абсолютно точно такими же как вата, — мягкими. Сидеть в молитвенной позе так долго для меня чуждо. Для меня чуждо вообще сидеть так долго не двигаясь, не издавая ни звука. Столы, укрытые белоснежными скатертями ослепили после тёмной улицы. Первая служба начиналась около пяти утра, ещё не рассвело. Анфима рассказала, что нельзя смотреть на соседок, в их тарелки. Нельзя смотреть по сторонкам. Никуда. Только в свою тарелку. Она сказала, что мне снова нужно молчать. Сказала, что за чавканье последует очень строгое наказание, ведь это — уделы чревоугодия. Нельзя отказаться от пищи, нельзя оставлять что-то или менять. Нельзя делится и брать у кого-то что-то. Ты просто сидишь и ешь, будто один, будто ты изолирован в коробке и у тебя нет чувств, мыслей. Просто есть, ничего не больше. И я ела. Впихивала в себя эту сухую гречку, стараясь не подавиться. Это была самая ужасная гречка в моей жизни. И самый ужасный день. Как только в мой организм попала вода, я вдруг пришла в себя. И меня накрыла безудержная волна гнева к самой себе. За то, что так быстро сдалась дома. За то, что так быстро сдалась здесь. За то, что я — всегда идущая впереди своих идеалов, никогда не сдающаяся, какие бы преграды не стояли на моем пути, — сдалась в каком-то ебучем, прости Господи, монастыре. Я, которая водилась с шайкой Сано Манджиро, время от времени участвуя в кровавых месивах, как единственная девушка, торчит тут, в этом монастыре. И эти руки, что били лица громилам, что разрывали их щеки, вставляли палки в глаза, вонзали руки в глубокие раны, теперь послушно складываются в молитвенном жесте. Почему мы едим ложками? Была бы тут вилка, я бы вскрылась. Вставила бы её в печень. Да куда угодно. С удовольствием. Смотрела бы, как сочится кровь, покидая моё тело. Как жизнь покидает моё тело. Чувствовала бы эту боль. Прекрасную боль. В окатившей эйфории от одного только воспоминания о боли, я в привычном жесте вогнала пальцы, с не особо длинными ногтями, в тонкую кожу ладошки, успокаивая разигравшуюся фантазию, приводя себя в чувство. —Серафима. — Тёплая рука опустилась на мою макушку, зазывая взглянуть на женщину, что с таким привычным спокойствием называла меня по имени. «—Ну и имя блять у тебя! Аха-ха-ха! — Я, сидя на разбитых коленках смотрела на разодранные в кровь ладошки. Моя кровь не такая прекрасная, как твоя. Ими я пыталась смягчить падение с качели, с которой скинул меня, на первый взгляд, милый парень. —Почему ты смеёшься? Почему бьешь меня? — Дрожащий голос заполнил будто кипяток мои уши и детскую пустую площадку. Этот кипяток обжег мое нутро, пробуждая что-то огромное, неконтролируемое во мне. И если ответ его будет неверным, это что-то выйдет наружу, и случится непоправимое. —Потому что ты — слабая и тупая девчонка! Жалкая, противная. Ты нужна лишь, чтобы тебя трахать, не более. Ты изгой. Слуга. А я король. И я сильнее тебя. — Он произносил эти слова с такой неукротимой гордостью, подливая того самого кипятка, что пробуждал во мне тёмные импульсы, пробуждал нечто. И до ужаса пёкшие ладошки сжались в совсем крохотные, как мне казалось, кулачки. Уши заливал его смех, он сложился на пополам, в который раз пытаясь отсмеяться. А что смешного в том, что ты прямо сейчас умрешь? Я встала. На трясущихся ногах. Ведущаяся этой разбуженной неконтролируемой силой. Я с отвращением схватилась за его волосы на затылке, чувствуя тихие и болезненные ощущения, как они отрываются. И его лицо с невероятной силой встречается с моим коленом, выгибая нос в не здоровую форму. В его глазах все поплыло. Они забегали по асфальту, не понимая произошедшего, а руки в поисках опоры, дали ему силы для полёта на асфальт, на котором я лежала в такой же никчёмной позе. И я навалилась на него, чтобы ощутить на своих руках своё превосходство. Первый удар. Второй. Третий. Это самое приятное ощущение, владеющее мной. Так приятно чувствовать запах крови, чувствовать саму кровь на своих руках. Это победа. И я готова отдаваться этому чувству всегда, делать всё, чтобы оно брало верх надо мной. —И здесь жалкий только ты. — Заливаясь смехом кричала я, разбрызгивая кровь мальчика по всей окружности. А может это была не я. И неизвестно, сколько раз он уже пожалел, что вообще заговорил со мной, и неизвестно, сколько бы я его ещё продолжала бить, если бы не остановившие меня Майки и его друзья.» —Серафима! Мы из-за тебя опаздываем! — Шикнула Монашка. И куда же мы опаздываем? И я послушно пошла за ней. Размышляя о той самой неукротимой силе живущей во мне. Здесь она почему-то сдерживается. Будто силы, что царствуют здесь берут бразды правления над ней. Меня вновь окутало чувство одержимости этим светлым, девственным местом. Оно такое чистое, что хочется меняться, как желают того предки, как желают того те, кто преподаёт здесь. Грешная я ведь должна искупится. Потому что здесь и сейчас — это желание накрывает меня с головой. И только дважды мне удалось вынырнуть с него. Но придёт время и я неосознанно утону. Потому что пока я помню о том, что кого-то лишила возможности дышать своими лёгкими, переломав рёбра, чьи раздроблённые кости собрать не удалось, чувствовать запах любимого парфюма, любимого блюда или любимого человека, запаха победы, крови и плоти, кого-то возможности видеть этот мир, вырвав, проткнув глазные яблоки, его прелестные краски, что радуют глаз с каждым днём всё и больше и разнообразнее, кого-то ходить по этой земле, раздробив кости, вывернув суставы, чувствовать опору и поддержку в природе, а кого-то и вовсе, жизни, убив, чувства победы и проигрыша, счастья и горя, любви и ненависти; я несу это бремя, неподъёмное, и помню о нем, постоянно себя карая. Желая так же жестоко лишить себя жизни. И как бы мной не владела та сила, живущая во мне, и как бы она мне нравилась. Это временно. Временная эйфория. И от неё всегда остаётся обратная сторона. И пока у меня есть возможность отдать себя в жертвоприношение Господу, я сделаю это. Подарю своё тело, что канет в бесконечности. Избавлюсь от мук, но с начала, отработаю это. Не только молитвами, но и действиями. Верными и преданными, которые никто и никогда не ценил. Может, оценит Всевышний.

***

Тогда мои родители узнали о ужасном времяпрепровождении. Как была глупа я, имея множество половых партнеров, избивая ни в чем не повинных рабов Божих. Хорошо, что темная сторона изгнана и теперь я могу умирать спокойно. Свет луны, хоть и мутно, но лучше чем ничего, освещал одиночную комнату. Я взглянула на распаренный живот, справа под рёбрами, закусив губу в предвкушении, ожидая ту эйфорию, что накатит меня сейчас огромной волной снося напрочь с ног. Крест вошёл в кровоточащую рану, вызывая сдавленный крик. Горячая кровь потекла струёй по телу вниз. Закинув голову назад, купаясь в лунном свете я забывалась. Но сегодня бразды вновь надорвались, отчего мое хрупкое доверие пошатнулось. Кажется, сила живущая во мне не может стерпеть издевательств. Что же, придётся искупаться таким способом из раза в раз. Видит Господь, не я желаю этого. Я упала на колени, возводя руки в молитвенном жесте: —Отче наш, сущий на небесах. Я, буквально купаясь в крови вновь молилась. И я знаю, он слышит меня, знает, что я верна лишь ему. Раннее утро пробуждало своим морозным воздухом, что просачивался сквозь щели в дряхлой комнатушке. Холодная постель остужала разгоряченное тело, что билось в ознобе пару часов проведённых в кровати этой ночью. Совсем не греющий подрясник окутал моё дрожащее от холода тельце. —Главное, не делать лишних шагов сегодня. — Обветренными и искусанными губами прошептала я, глядя на своё отражение в зеркале, пытаясь привести в порядок волосы. Дрожащими пальцами я открыла замочек на дверях, стараясь максимально тихо открыть двери, обходя прогнившие половицы, что противно скрипят, создавая лишний шум. Ужасный холод не давал мне утонуть в прекрасном чувстве очищения, в чувстве потерянности и искупления, что всегда охватывает меня, когда я выхожу из комнаты. Сегодня что-то мешало, не давало забыться. Кануть в этом омуте. Волосы на затылке вдруг стянулись, а какие-то волосинки с тихим соответствующим звуком надорвались. Боль пронзившая голову, а потом и всё тело не доставила того экстаза, который я получила сегодня ночью. Меня утянули, всё ещё держа за волосы, за колокольню, что была редкостью для любых монастырей. Я упала на спину, глядя на трёх девушек, что с огромным призрением пожирали меня своими агатовыми глазами. Двое из них курили довольно дорогие сигареты, что имели приятный мятный запах с вкраплениями ментола, пепел стряхивался прямо на мой подрясник, тут же тлея на колючей ткани. «—Я всего лишь послушница, идущая на ежедневную утреннюю Полунощницу. Я не имею никакого права давать наставления и указания этим девушкам.» — В который раз повторяла я про себя, сжимая сухую траву, что больно впилась в мои ладошки. —Ну что, Святая, как ночь прошла? — Тлеющий окурок приблизился к моей груди, ближе к сердцу. —Не заболела? — Её, уже такой знакомый голос, прямо у моего уха, вызвал мурашки по коже. —Сними с неё это тряпьё. — Очевидно, одна из девушек здесь на побегушках. И такая «служанка» никогда не задерживалась в их змеином кругу. Девушка трясущимися руками взялась аккуратно по пуговкам расстегивать подрясник. Одно лишнее движение и я разнесу тут всё. Оголенная до пояса я сидела с закрытыми глазами, впитывая всё, что они выливают на меня, выплевывая с грязных ртов. Как же противно, мерзко. Это место, такое прекрасное и невероятное, запятнано этими двумя, что тянут за собой и других, решивших отдаться Богу, девушек. Ещё тлеющий окурок потушили у сердца, в который раз оставляя ожог, что станет шрамом. Эта секундная боль, что не разлилась по телу такая мизерная, по сравнению с тем, что я так люблю испытывать по настоящему. —Святая, а что это у тебя вот тут? — Раскалённый, видимо зажигалкой, ключ указывал на новый пластырь справа под рёбрами. А потом красный ключ вошёл в мою рану, расплавляя тонкую корочку крови, плавя пластырь и саму кожу. —Слабая и наивная дура. — Сквозь свой крик слышала я. Ключик входил всё глубже, всё ещё одаривая тело ужасной пекущей болью, заставляя его истекать кровью. Боль паутиной по венам расползлась во мне, вызывая тьму в глазах и кучу мелких звёздочек, что сопровождались головокружением. Вдруг начало тошнить, а тело обмякало... На мои руки нагло встали послушницы, отрезая возможность упасть в обморок, вдавливая всё глубже в землю, своими небольшими каблуками на обуви. Ограничивая ещё больше в движениях. И им почему-то удалось сдерживать меня, мои рывки, которыми я пыталась сбросить одну из тех, кто держал во мне эту дрянную раскалённую железяку. И было больно не от того, что они делали, а от того, что это место окрасится кровью не в избранном жертвоприношении. Второй удар. Третий. Град ударов по лицу. Чем я заслужила такое? Тем, что наполнила свою жизнь смыслом?